сжала флешку в кулаке.
— Прочитать негде, — констатировала она. — Мой телефон разбит. Компьютера нет.
Она сунула флешку в карман джинсов.
— Ладно. Это загадка на потом. Если выберемся — узнаю. Сейчас нам нужна карта.
Она перевернула коробку вверх дном, надеясь найти сложенную бумажку или записку.
Пусто.
Только на дне коробки, изнутри, было что-то нацарапано гвоздем.
Алена поднесла жестянку к свету.
Царапины складывались в схему.
Три треугольника (ели?). Волнистая линия (ручей?). И крест.
А под крестом — слово.
"КОРНИ".
И стрелка, указывающая на...
Алена присмотрелась. Стрелка указывала на край коробки, где был выбит заводской штамп: "ГОСТ 19...".
— Это не карта, — разочарованно протянула она. — Это ребус какой-то.
Игнат, наконец отпустив кольцо, заглянул в коробку.
— Ну-ка... — он прищурился. — Три елки... Ручей... Это Поляна Трех Сестер. Я знаю это место. Это за Гнилой балкой, на север.
— А крест?
— А крест... — Игнат почесал бороду. — Крест стоит там, где раньше скит был. Старообрядческий. Сгорел сто лет назад.
Он посмотрел на Алену.
— Если Вера нацарапала это здесь — значит, вход в Топь там. Через скит.
— Почему через скит?
— Потому что монахи места знали, — вмешался Чур. — Они на "местах силы" строились, чтобы бесов гонять. Видимо, скит стоял как пробка на бутылке. Сгорел — и пробка вылетела.
Алена поставила коробку на стол.
— Значит, у нас есть маршрут. Гнилая балка — Поляна Трех Сестер — Скит. А оттуда — в Топь.
— Маршрут есть, — кивнул Игнат. — Только пройти по нему...
Он посмотрел на свои руки, потом на кольцо Ивана.
— Пройдем, — твердо сказал он. — Ваня прошел. И мы пройдем.
Он взял кольцо. Помедлил секунду. И, не надевая, положил его в нагрудный карман рубашки, поближе к сердцу.
— Пусть там полежит. Греет.
— Собираемся? — спросила Алена.
— Собираемся, — эхом отозвался Чур.
Он спрыгнул с табурета и побежал в свой угол. Вернулся с той самой маленькой баночкой, в которой светился уголек.
— Душу Дома берешь? — спросил Игнат.
— Беру, — серьезно сказал Домовой. — Не могу его здесь оставить. Если мы уйдем — тени его погасят. А так... если сгинем, то хоть с теплом.
Алена проверила рюкзак. Книга была на месте — тяжелая, холодная, молчаливая.
Теперь она знала цену.
Чтобы уничтожить Книгу, ей придется отдать самое дорогое воспоминание. Память о бабушке.
Она обвела взглядом горницу.
Печь. Занавески. Фотографии на стенах.
Всё это скоро исчезнет из её головы. Станет просто декорацией.
"Я запомню это сейчас", — подумала она. — "Каждую трещинку. Запах. Свет".
— Алена? — позвал Игнат. Он уже стоял у двери, с ружьем за плечом.
— Иду.
Она закинула рюкзак на плечо.
Чур забрался к ней в карман куртки (он отказался лезть в рюкзак к Книге).
— Тесновато, — проворчал он оттуда. — Но зато обзор хороший.
Игнат открыл дверь.
На улице было пасмурно. Серый, влажный день.
Но страха больше не было. Была усталость и злость.
— Ну, — сказал Игнат, сплюнув через плечо. — Пошли искать корни.
Они вышли с крыльца.
Дверь дома осталась незапертой.
Запирать было больше нечего. Душа дома ушла вместе с ними, в кармане старой куртки, навстречу Топи.
Глава 13 Урок краеведения
Идти днем по Заблудью было странно.
После ночного кошмара, когда каждый куст пытался тебя схватить, а воздух звенел от напряжения, дневная улица казалась обманчиво мирной. Серое небо, пыльная дорога, покосившиеся заборы. Обычная умирающая деревня в средней полосе России.
Если не присматриваться.
Если не замечать, что в огородах не растет ничего, кроме лебеды и полыни. Что на дверях нет ручек (зачем входить, если никто не выходит?). Что тишина здесь не деревенская (где собаки, петухи, трактора?), а ватная, больничная.
Алена шагала быстро, стараясь держать ритм Игната. Старик шел размашисто, по-хозяйски, с ружьем на плече, словно обходил свои угодья.
Чур ехал в кармане куртки Алены.
Сначала он пытался сидеть в капюшоне, но Игнат сказал, что «говорящий горб» его нервирует. Пришлось переехать в глубокий накладной карман. Оттуда торчала только мохнатая голова с большими ушами и любопытный нос.
— Левее бери, — скомандовал Чур, высунув нос. — Там у Петровых яма выгребная обвалилась еще в девяносто восьмом. В говно провалишься — я тебя отмывать не буду.
Алена послушно обошла подозрительно зеленую лужайку.
— Ты-то откуда знаешь? — хмыкнул Игнат, не оборачиваясь. — Ты ж говорил, дальше забора не ходишь.
— Я домовой, а не слепой, — огрызнулся Чур. — Я слухами землю полню. Сорока на хвосте принесла. У нас, знаешь ли, своя почта.
— Почта… — Игнат сплюнул. — Нет тут почты. И людей нет. Одни оболочки.
— Не скажи, — возразил Чур, устраиваясь поудобнее в кармане (Алена чувствовала его тепло через ткань, как грелку). — Оболочки тоже развлекаться умеют.
Они прошли мимо дома с заколоченными крест-накрест окнами. На калитке висел ржавый почтовый ящик, забитый сухой листвой.
— Вон, взять хоть Кузьмича, — Чур кивнул на дом. — Почтальон наш бывший. Когда Вера умерла и барьеры шататься начали, Кузьмич первым смекнул: чтобы Тихим не стать, надо дело делать. Ритуал соблюдать.
Алена поправила лямку рюкзака. Книга за спиной молчала, но давила весом.
— И что он делал?
— Письма носил, — хихикнул Чур. — Брал старые газеты, рвал на клочки, в конверты пихал и разносил. По всей деревне. Стучит в окно, орет: «Вам повестка!» или «Вам перевод!».
Люди сначала пугались. А потом радоваться стали. Хоть какая-то новость. Открывают — а там обрывок «Правды» за 85-й год. Но все равно приятно. Вроде как жизнь идет.
— И где он сейчас? — спросил Игнат.
— Кончился, — вздохнул Чур. — Бумага у него кончилась. А без бумаги какой он почтальон? Сел на крыльцо, сумку обнял и забыл, как дышать. Теперь Тихий. Вон, сидит.
Алена посмотрела на крыльцо.
Там действительно сидела сгорбленная фигура в синей форменной фуражке, надвинутой на нос. Фигура не шевелилась.
Алену передернуло. Смешная байка про сумасшедшего почтальона вдруг обернулась трагедией. Человек боролся с забвением как мог. Имитировал жизнь, пока были ресурсы.
— Чур, — тихо спросила она. — А ты?
— Чего я? — буркнул Домовой, прячась обратно в карман.
— Почему ты ушел? Вчера ты говорил, что без тебя
