подошла ближе, не давая себе осознать слишком многое сразу — что он выше, чем казался на столе в смотровой, что у него очень тёплая кожа, что её футболка на нём смотрится как издевательство, и что от него всё ещё пахнет антисептиком, мужским телом и чем-то опасным, от чего любая разумная женщина должна держаться подальше.
Она взялась за его локоть. Он чуть напрягся.
— Расслабься, — буркнула она. — Если бы я хотела тебя убить, я бы просто дала тебе ходить дальше.
— Очень утешает.
— Я умею заботиться только в такой форме.
— Уже заметил.
Она помогла ему сделать шаг, потом второй. На третьем Мирон коротко втянул воздух сквозь зубы.
— Ага, — тут же сказала Вера. — Больно?
— Нет.
— Отлично. Значит, ещё и врёшь с утра.
Он посмотрел на неё сверху вниз. Взгляд после сна был тяжелее обычного. Мягче и опаснее одновременно.
— Ты всегда такая командирша?
— Только когда кто-то пытается сдохнуть у меня на кухне.
Они дошли до дивана. Борщ, лежавший рядом, поднял голову, зевнул и бесстыдно занял собой полдивана, оставив Мирону не самый удобный край.
— Подвинься, — сказала ему Вера.
Борщ посмотрел на неё с тяжёлым осуждением.
— Видишь? — хрипло заметил Мирон, осторожно садясь. — У него тоже характер.
— Он хотя бы не спорит, когда я говорю лечиться.
Жора закричал из кухни:
— Ложись, дурак!
— С языка снял, — пробормотала Вера.
Она быстро проверила повязку. К счастью, швы держались. К несчастью, он действительно встал слишком рано — рана чуть кровила по краю.
— Молодец, — сухо сказала она. — Ещё пара таких подвигов, и я тебя привяжу к дивану.
Мирон лениво поднял бровь.
— Это угроза или обещание?
Вера подняла на него взгляд. Молчание повисло между ними буквально на секунду, но очень плотную. Потом Персик внезапно чихнул ему на ногу. И всё разрушилось.
— Это предупреждение, — сказала Вера, отстраняясь. — Жди.
Она ушла за аптечкой, а Мирон остался сидеть на диване под присмотром Борща, кота и шпица, который, кажется, решил, что теперь отвечает за его моральное разложение.
Из спальни донёсся телефонный звонок.
Вера глянула на экран — Игорь.
Конечно. Ну конечно. Потому что если жизнь и умела выбирать момент, то только самый идиотский.
Она сбросила вызов.
Через три секунды пришло сообщение:
“Привет. Ты сегодня в клинике? Хотел заехать, поговорить.”
Вера уставилась на экран так, будто могла взглядом сжечь и сообщение, и его автора.
— Всё хорошо? — спросил Мирон из гостиной.
— Нет, — отозвалась она слишком честно. — Но это не твоё дело.
— Уже нравится твоя искренность.
Она вернулась с аптечкой и села напротив, слишком близко, чтобы не замечать, как он наблюдает за ней.
— Кто это был? — спросил он, когда она начала менять повязку.
— Никто.
— Значит, кто-то важный.
— Почему?
— Потому что от “никого” люди так не злятся.
Она сжала зубы.
— А ты, значит, ещё и психолог.
— Нет. Просто живой.
Жора из кухни влез как всегда вовремя:
— Бывший! Бывший! Не бери трубку!
Вера замерла. Мирон медленно перевёл взгляд в сторону кухни, потом обратно на неё.
— У вас тут все очень разговорчивые.
— Я его ненавижу, — пробормотала она.
— Кого? Попугая или бывшего?
— Всех.
— Хорошая стратегия.
Ей очень хотелось сказать что-нибудь колкое. Что-нибудь острое, холодное, ставящее на место. Но её пальцы как раз осторожно скользили по его боку, меняя бинт, и под рукой чувствовалась живая горячая кожа, мышцы, напряжение, сила — и вся эта близость делала мысли не такими стройными, как хотелось бы.
— Не дёргайся, — тихо сказала она.
— Я и не дёргаюсь.
— Ты смотришь.
— И это тебе мешает?
Она резко подняла глаза. Вот теперь точно мешало.
— Ещё слово, — сказала Вера, — и обезболивающее отменяется.
Мирон чуть усмехнулся.
— Жестокая женщина.
— Очень.
— Мне начинает везти на таких.
И почему-то именно это прозвучало не как флирт. А как что-то почти правдивое.
Глава 4
К девяти утра стало ясно, что скрывать Мирона от мира будет гораздо сложнее, чем казалось ночью.
Во-первых, Таня написала три сообщения подряд:
“Ну как он?”
“Жив?”
“Если вы уже поженились, я хочу быть свидетельницей.”
Во-вторых, Жора выучил новую фразу.
Теперь попугай с наслаждением выкрикивал:
— Мужик дома! Мужик дома! Таблетки жри!
В-третьих, в дверь позвонили.
Вера замерла прямо посреди кухни с миской корма в руках.
Мирон, сидевший на диване, моментально собрался, как зверь на шорох. Лень, слабость, бледность — всё осталось, но в глазах мгновенно появилось то холодное внимание, от которого даже Персик перестал лаять.
Звонок повторился.
— Кто это? — тихо спросил он.
— Если судьба меня любит, то почтальон, — мрачно сказала Вера. — Если нет — соседки.
Судьба, как выяснилось, любила её специфически. За дверью стояли Зинаида Петровна и Раиса Павловна — с пирогом.
— Нет, — сказала Вера сразу.
— Да, — бодро ответила Зинаида Петровна и, не дожидаясь приглашения, шагнула в прихожую. — Мы ненадолго.
— Это всегда говорят люди, после которых остаётся осадок и посуда.
Раиса Павловна протянула Вере аккуратный контейнер.
— Это куриный бульон. Для вашего… пациента.
Пауза была крошечной. Но Вера её услышала.
— Спасибо, — сказала она обречённо. — Не стоило.
— Стоило, — отрезала Раиса Павловна. — Мужчина бледный.
— Вы его видели пять секунд.
— Мне хватило.
Зинаида Петровна уже заглядывала в гостиную с той деликатностью, с какой артиллерия заглядывает в лес.
— Доброе утро, молодой человек! Живой?
— Пока да, — отозвался Мирон.
— Голос есть. Отлично. Значит, не тряпка.
Вера прикрыла глаза.
— За что мне это.
— За доброту, — сказала Раиса Павловна и тоже прошла внутрь. — Добрые люди всегда страдают.
Мирон сидел на диване в окружении животных, будто это его естественная среда. Борщ привалился к его ноге. Фёдор дремал рядом. Персик, предатель, уже не лаял, а просто следил, не моргая, как охранная сигнализация.
Зинаида Петровна оглядела композицию и удовлетворённо кивнула.
— Ну всё. Раз собака приняла, значит, можно оставлять.
— Это не холодильник, — сухо сказала Вера.
— Не спорь со старшими.
Раиса Павловна посмотрела на Мирона очень внимательно.
— Как зовут?
— Мирон.
— Фамилия?
Вера резко обернулась:
— Боже, вы ещё анкету ему заведите.
— Это мера безопасности, — невозмутимо сказала Раиса Павловна. — Вдруг нам потом на свадьбе тост говорить.
Мирон впервые за всё утро рассмеялся нормально. Не уголком рта, не тенью, а по-настоящему — коротко, хрипло, будто сам не ожидал. И от этого у Веры внутри что-то странно дрогнуло. Потому что улыбка у него была опасная. Такая, на которую нельзя смотреть женщинам с плохой личной историей и склонностью подбирать всё раненое.
— Соколов, — сказал он.
— О, — тут же оживилась Зинаида Петровна. — Солидно.
— Ничего солидного, — буркнула Вера. — Ему нужен покой, а не перепись
