другое утро Мийя позвонила ему. Прочел ли он письмо. Голос у нее резкий, в нем слышится боль.
— Отправил ответ почтой, — запинается Лаас.
— Почтой! Но разве ты знаешь мой адрес! Наверное, и не помнишь, где я живу. Ну, понятно, перемены в жизни. Я сегодня услышала, что ты уже полнедели, как женат. Может, я мешаю твоей семейной идиллии.
Он не в состоянии выдавить даже слова. Мийя вешает трубку.
Днем у него были дела, вечером находит дома новую записку от Мийи:
«Когда я вчера писала тебе, я не знала, что она у тебя здесь. Теперь для меня все пути закрыты, остается исчезнуть».
Лаас поспешил к Мийе. Круглолицая служанка, которая летом следила за ними, смотрит косо.
— Госпожа дома?
— Нет, вышла.
Лаас встречает Мийю по дороге, которая ведет из поселка к морю. Увидев друг друга, они застывают. Затем он подходит и запинаясь говорит:
— Ты не смеешь делать глупости!
— Явился позаботиться обо мне? Значит, я не могу что-либо с собой сделать только потому, что ты хочешь спокойно спать. Не бойся, это успеется.
— Мийя...
— Чего тебе?
Ее узкие бледные губы дрожат. На лице мучительная гримаса, кажется, что Мийя готова на все.
— Уйдем ко мне.
— Втроем в одной кровати не уместимся.
Где-то слышатся голоса. Из оголенного орешника показались темные женские платки. Лаас и Мийя тут же уходят, каждый своей дорогой.
Вечером Лаасу кажется, что он паук, который сам соткал себе паутину, сам, будто муха, в ней запутался и сам же теперь в этой паутине съедает себя. Он пытается осознать случившееся, распутать нити, но они все больше стягиваются в узлы. Почему Мийя? Это он сотворил подлость, и он должен бы накинуть на себя петлю. У Лааса возникает такое же чувство, как некогда в лодке, напротив Кообассяяреской банки, когда он видел сон, что его хоронят, слышал над крышкой гроба заупокойные слова пастора и глухое шмяканье падающей земли. Но так же как и в тот раз, когда его из могилы вызволило удивительное видение Золотых ворот, так и теперь безысходность кажется не такой страшной, веревки ослабляются, когда он на время оставляет в покое свое собственное «я» и пытается думать, как к нему относятся другие. Написать им обеим — Наадж и Мийе. Одинаковые письма, тогда ложь будет невозможной. И все-таки нужен еще кто-то третий, абсолютно объективный. Аксель Лао, который хочет «усовершенствоваться постепенно». Аксель непременно все поймет и не станет осуждать.
И тогда он принимается писать. Мысленно говорит то с Мийей, то с Наадж и одновременно старается предстать чистеньким перед Акселем. Тут ему приходит хорошая мысль. Он звонит в волостное управление: может ли он получить на сегодняшний вечер пишущую машинку, у него срочная работа. Машинку обещают. Он притаскивает ее домой и отстукивает письмо под копирку в трех экземплярах.
«Стараюсь писать спокойно и трезво. Только едва ли я нахожусь в полном равновесии. Вы, к кому я обращаюсь, были до сих пор моими большими друзьями — и ты, Мийя, не спеши бросать в меня камень. Письмо это больнее всего для Мийи, опасаюсь даже, примет ли она его вообще, хотя именно она больше всего в нем нуждается, появление этого письма и обусловлено моими отношениями с Мийей. Еще тяжелее будет мне отослать письмо Наадж, боюсь, как бы она не ушла от меня. И все-таки, Наадж, не уходи сразу, не уйдешь ведь...
Я не хочу лгать. Пишу вам всем сразу, тогда ложь исключается.
Пытаюсь удержать Мийю от трагических роковых шагов, на которые она в ее нынешнем положении готова пойти. Оба вы — и Аксель и Наадж — так или иначе наслышаны о моей связи с Мийей. Нашим близким отношениям с ней пришел конец, так как у меня есть Наадж. Я бы не чувствовал никаких угрызений совести, уйдя от Мийи к Наадж, если бы Мийя не объявила, что она беременна от меня.
Вчера она уже хотела перейти жить ко мне, но поняла, что для нее уже нет места в моем доме, и теперь она пишет, что единственный для нее выход — исчезнуть.
Пытался представить себя на ее месте. Смерть может иногда показаться и впрямь привлекательной («Мадам Бовари»). Ее желание покончить с собой вызвано страхом. Она не имеет на это права, в ней уже живет частичка меня.
Я не запрещаю Мийе иметь от меня ребенка — да и не могу запретить. Но у нее есть все же и другой выход. И еще, разве сама мысль Мийи о самоубийстве не эгоистична, ведь если бы это произошло на самом деле — конец нашей любви с Наадж!
Мое письмо путаное. Наадж, ты что-нибудь понимаешь — и ты, Аксель, понимаешь ли ты меня и Мийю?
Или было бы справедливо, если бы я, из сочувствия, позволил Мийе перейти жить ко мне? Так просто она бы и не пошла. Возможно, мы и подходим друг к другу, но ведь есть еще и Наадж. Нет, Наадж, без тебя я уже не могу... Если только ты еще не отказалась от меня. Навсегда остаться с Мийей я не в состоянии. Раньше, быть может, да, но сейчас уже нет.
Мне страшно за Мийю.
Но я боюсь и за Наадж. Боюсь, что она сделает какую-нибудь глупость, выйдет замуж.
Письма все же отсылаю, такие, как они есть.
Среда, в самом начале декабря (числа не помню).
P. S. Вообще я свинья. Особенно после этого письма чувствую себя скотом, при этом даже обижая скотину, потому что ни одна тварь не написала бы подобного письма в три адреса. Животное не умеет писать — его счастье — животное просто живет! Почему я не умею просто жить? Почему я не Олави из романа Линнанкоски?»
Пришло указание проконтролировать загруженность дороги. Лаас ходит по поселку, набирает мальчишек на узловые пункты, вручает им регистрационные листы и объясняет, как вести подсчет. С двенадцати часов пятницы до двенадцати часов субботы.
Письма все еще в потайном кармане. Когда писал, не думал, что так трудно будет опустить их в почтовый ящик. И чем больше он тянет, тем непригляднее, по его мнению, выглядит вся эта затея с письмами. Все прекрасное, что было до сих пор между ним и Мийей,
