думала об этом всерьез, мне ничего другого не пришло на ум, чтобы он тут же отвязался от меня.
— Нет, это твоя натура, с какой стати тебе должно было что-то прийти на ум. Я сердитый! Но если меня нет рядом и я не сержусь, значит, ты можешь позволять себе все... Тогда всяк, кому только заблагорассудится, может тебя лапать... В тебе нет никакой твердости. Настоящая жена одним своим видом отводит от себя все сомнительное, для этого ей не нужны слова.
Голос его дрожит от неловкости и злости. Чем больше он говорит, тем тверже становится, тем яснее для него ситуация. И Наадж вроде чувствует, что сделала что-то не так, хотя и обиженная, она пытается оправдаться. Если бы чужой, а то ведь родственник Лааса.
— Родственник! Верная жена строго посмотрела бы на него и спросила бы: «Эндель, что это тебе взбрело в голову?» — и он пристыженно отошел бы. А ты... «вдруг Лаас рассердится...».
Лааса неожиданно охватывает необъяснимая боль. Будто комок застрял в горле. Он поднимается, спускается вниз, к морю. Оно шумит, кажется, у самого уха, солнце садится, но необъяснимая глухая боль нисколько не унимается. Наконец он ощущает на себе руки, чужие руки, но не отстраняет их.
— Лаас, послушай, Лаас, — всхлипывает жена, — да, мне не хватает твердости... но ты не знаешь моей жизни... В Таллине — грязные, запущенные лестничные переходы, уличные девки, пропахшие водкой каморки... Лаас... если ты обещаешь не бросить меня... то я, — и она закрывает ладонями лицо, — тогда я расскажу тебе. — Наадж хватает его за руку и тянет домой. Он идет.
Но когда они входят в комнату и садятся на кровать, Наадж не в состоянии продолжать. Валится на колени перед мужем, закусывает пальцы, закрывает рукой лицо и прерывисто, будто ребенок, которому очень больно, плачет.
— Я не... могу больше, Лаас, я...
Он опять спокоен, и в нем просыпается инстинкт охотника, который видит барахтающуюся на болоте птицу, но не может достать выстрелом, и теперь он пытается мягким голосом подманить ее поближе.
— Наадж, да я никуда не ухожу, ты моя жена, я с тобой — говори.
Но она продолжает плакать.
— Боже... боже, я не могу...
Она утыкается головой ему в колени и, обхватив его ноги, судорожно прижимает их к своей груди, выдавливает слова, словно отрывает от себя куски мяса.
— Лаас, боже, боже!
Вся в слезах опускается на пол, будто в ожидании удара. Лаас сперва не понимает, а когда до него что-то доходит, в подсознании его уже настороже охотник, который не дает совершить ему глупость. Да и вообще, что такого уж страшного могло с ней произойти. Он гладит волосы жены и говорит:
— Наадж, милая девочка, ты не понимаешь, насколько ты стала близка мне, как никогда...
У нее появляется крупица надежды. Но вслед за этим Наадж охватывает новый приступ страха.
— Ты это говоришь просто так, сейчас ты хочешь быть добрым и великодушным...
Наадж встает, и идти на кухню, и Лаас в ужасе, что она в отчаянии сделает что-нибудь непоправимое. Он возвращает жену и усаживает рядом с собой.
— Наадж, глупенькая, это очень просто, отрубить себе руку, но пользы тут никакой. Скорее, рукой этой придется отмыть и убрать всю грязь.
Наадж снова заливается слезами.
— Ты только любопытствуешь, но ты не простишь меня, в глубине души не простишь — и ты не сможешь больше... завидовать мне. Боже, боже, почему моя жизнь пошла вот так, почему ты создал меня такой...
— Наадж, не случилось ведь никакой беды, ты расскажешь мне все, и наша жизнь снова наладится.
Он берет ее на руки, гладит волосы, прижимает к себе, и тогда она сквозь слезы, с дрожью в голосе, говорит:
— ...В Таллине, когда мама держала лавку, а отец сидел в тюрьме, какой-то незнакомый мужчина позвал меня... я была совсем юной... и я боялась и не пошла... но там был темный подвал, и туда ходили дети...
Она умолкает.
— Наадж, птичка моя, ты ведь мне жена, почему же ты боишься меня, я тебе наперед все простил — да и прощать, я уверен, нечего.
— Я не могу!.. Тогда они играли... и трогали одного мальчика, который был голым... но я не трогала... Нет!
— А с дядей, когда это было?
— В то же время... Мы с братом были летом на хуторе у дедушки, и там он... но потом, на другое лето, когда я однажды гнала коров, он остановил меня на дороге, а я убежала от него, и он страшно рассердился, обещал рассказать всем ребятам о том, какая я. Но я с ним не была, я даже еще не знала, с каких лет можно заиметь ребенка. Я боялась его, мне было страшно...
— А с Альбертом как?
— С Альбертом у меня правда ничего не было, поверь, Лаас. Вначале я не решалась рассказывать тебе о себе, но когда ты понял, что я не девушка, тогда я должна была тебе кое-что сказать. Лаас, с ним я не была!
Слезы у Наадж просыхают, и, пытаясь поймать в сумерках взгляд мужа, она говорит уже более спокойным голосом:
— Лаас, верь мне, я действительно не была с ним.
На дворе уже ночь. Ветра нет, ветка яблони мирно уткнулась в оконный косяк, и в их маленькой комнатке удивительно тихо, даже море не шумит тут же за порогом. Снасти лежат в сарае, крючки наживлены, однако сейчас ставить переметы поздно, ничего не видно, да и устали они. Лаас снова берет на руки свою молодую жену и ласкает ее.
— Бедная девочка, что они с тобой сделали! Твое сердце тянулось к теплу, к любви, они же толкали тебя в огонь, где все горит и испепеляется. Ты страдала от жажды, они же предлагали тебе вместо чистой свежей воды грязную жижу.
И Наадж рассказывает о своих родителях. В Таллине, когда отец был в тюрьме, мать могла бы вести себя приличней. Лавка давала неплохой доход. Мать навещали знакомые, с Хийю и из других мест, и тогда они, бывало, пили ночи напролет.
Когда она окончила среднюю школу и получила хорошее свидетельство, мать гордилась этим. Она, Наадж,
