class="p1">– Совершенно!
– Странно! – пожал плечами Кулебякин, принимаясь болтать пойло. – Если только это доставляет вам удовольствие, я с нынешнего дня буду читать рассказы по два раза. Мало? По три раза перечитывать! – иронически улыбнулся блондин.
– Напрасно! Можете вовсе не читать: вы мне не доставите никакого наслаждения. Напротив, вы мне сделаете большое одолжение, если вовсе не станете меня читать.
– Вот как!
– Так точно-с, господин коммерсант! Вы читаете как гоголевский Петрушка, для процесса чтения больше. А! Набегов! Прочтем Набегова!.. Петров! Прочтем Петрова!.. Сидоров! Прочтем Сидорова!.. И читаете вы Набегова, Петрова, Сидорова и думаете: а игриво, черт возьми, написано, не слазить ли по этому поводу к папаше в выручку и не поехать ли в оперетку, то есть, вы не по поводу, конечно, прочитанного к тятеньке в кассу залезаете, а такой уж у вас склад ума, что вы читаете депешу о какой-нибудь Кукуевской катастрофе и едете тотчас же в… «Салон де Варьете» сообщить об этом за бутылкой лафита знакомой шансонетной певичке. Нет-с, господин Кулебякин, на такого читателя я и плевать не стану!
– Вы правы, – кивнул Сергей, протягивая руку Набегову.
Блондин выпустил ложку из рук и посмотрел на того и другого.
– Такие Петрушки, господин Кулебякин, поверьте, не доставят нашему брату-труженику чистого, высокого наслаждения; такие Петрушки, как вы, только порхают по строкам, стоившим нам и бессонных ночей, и незнакомых вам мук творчества, и, не вдумываясь в созданное этими муками, швыряют в сторону газетный лист и говорят, как все вообще Петрушки, хватившие верхов цивилизации, шаблонные фразы вроде «недурно!» или «так себе!..». Есть между вами такие нахалы, которые, прочитавши, говорят окружающим с самым победоносным видом: «Как жаль, что у меня нет времени на такие пустяки, я уверен, что написал бы гораздо лучше!» Пишите, господин Кулебякин, я первый буду вам аплодировать…
– Я не могу.
– Не можете, а критиковать лезете. Вы двух фраз кряду грамотно не напишете, а любому писателю оценку делаете, забывая одно, что писатель не бумажная пряжа, не скаковая лошадь и не певичка из венгерского хора, компетенция ваша начинается какой-нибудь лошадью Сезарина и кончается «Trink Токауег», а вы в литературу лезете!
– Я не считаю себя компетентным, – проговорил Кулебякин, краснея, как рак, – я только не понимаю вашего наслаждения.
– И никогда не поймете. Крюшон вы понимать можете, это к вам, в силу наследственности, от родителя перешло, а наслаждение писателя не поймете-с.
– Извините, господин Набегов, – запетушился Кулебякин, наливая дрожащими руками в рюмку мараскину, – я понимаю и знаю литературу.
– Ресторанную.
– И ресторанную, и всякую! Я не могу понять, чем мы вам не угодили и кто может доставить вам наслаждение, если мы, ваши интеллигентные читатели, не доставляем вам этого наслаждения?
– Кто-с? – спросил Набегов, с улыбкой сожаления посматривая на Кулебякина. – Народ-с! Вы понимаете это слово? Народ!
XV
– Ах, пейзане!
– Не пейзане, а народ-ремесленник, милейший господин Кулебякин!
– Мастеровщина! – проговорил тот, съеживая губы в презрительную гримасу.
– Да-с, мастеровщина! Та самая мастеровщина, при одном имени которой вы делаете кислую гримасу и при встрече с которой затыкаете уши и сворачиваете в сторону, чтобы не запачкать циммермановского пальто и не оскорбить своего благородного слуха.
– Мне кажется, что всякий цивилизованный человек, при встрече с дикарями, сделает то же самое.
– Дикари! А что вы сделали для того, чтобы сделать их людьми? Ровно ничего! Вы только корчите гримасы, говорите об одичании и полнейшей безнравственности ремесленного класса и, закрывая глаза и затыкая уши, обходите дикарей сторонкой.
– Что ж мы можем сделать, позвольте?
– Что делать? – усмехнулся Набегов. – Да хоть бы дать им школу. Не ту, разумеется, школу, которая выучит мальчика читать, писать и выбросит затем на улицу. Дайте ремесленную школу, в самом обширном значении этого слова; школу, из которой выходили бы ремесленники людьми, а не дикарями, оскорбляющими ваше человеческое достоинство.
– Такая школа стоит миллион.
– Вас пугает это слово? Вас, миллионеров?
– Не пугает, а мне кажется, что устроить такую школу – дело или правительства, или города.
– Правительства! Города! – выкрикнул Набегов, размахивая в волнении руками. – У правительства, милейший господин Кулебякин, и без ремесленных школ тьма расходов, а город едва сводит концы с концами. Это ваше дело, ваш прямой и святой долг. Вы живете в столице, вы в ней наживаете миллионы, загребая дивиденды и руками, и ногами, а многие ли из вас, как вы выражаетесь, «жертвуют» на благое дело? Филантропы у меня все наперечет: их так мало, что пальцев на руках совершенно достаточно для того, чтоб их перечесть.
– И мы жертвуем, и с нас берут.
– Вот в том-то и дело, что вы не даете, а с вас берут, и берут гроши, когда вы в состоянии давать рубли. Громадная разница, смысл которой, вероятно, вам долго будет непонятен. Впрочем, иногда и вы бросаете на благотворительные дела солидные куски, но бросаете из одних тщеславных побуждений: «медалю» на шею повесить захочется, дух соревнования просыпается: у Ивана Пахомыча медаль есть, а у меня нет! Перемедалить его, каналью, чтоб нос не драл! И жертвуете, бросая деньги в большинстве случаев без всякого смысла, лишь бы достичь известной цели, а на дело, такое необходимое дело, как ремесленная школа, вы не дадите и рубля.
– Говорить легко, господин Набегов, – перебил его Кулебякин, опрокидывая в чашу мараскин. – Жертвуй! Жертва жертве рознь… Для того, чтобы создать школу, стоящую миллион, нужно собирать не рублями, а сотнями тысяч…
– Ну, конечно, обидно! Пожалуй, дашь сто тысяч, а медаль не получишь… Эх, вы, либералы гостинодворские!.. На словах вы меньшему брату последний рубль готовы отдать, а на деле – свой рубль только из кармана показываете, да им этого меньшого брата дразните… Да если б вы все хоть бы десятую долю того, что бросаете на роскошь, на пиры да на ресторанных женщин с попойками, отдавали на эту школу, так у нас давно бы не было ремесленников, отупевших в сырых подвалах и грязных и смрадных норах…
– Ну, вот вы их и просвещайте, пока нет такой школы…
– Слишком большая задача-с, которую разрешить может только одна школа. Мы довольствуемся более скромною ролью. Если то, что мы пишем, доставляет развлечение ремесленнику в минуты его отдыха, мы уже
