жизнь! Черт знает, как глупо, как идиотски подло устроен белый свет! Кому нужно, кому следует жить, тот умирает, кто жаждет смерти, просит ее, как манны небесной, – живет и бременит собою землю, и становится в тягость другим. Значит, есть что-то высшее, что управляет нашею судьбой, распоряжается нашею собственностью, нашим благом – жизнью. Мы можем протестовать, сетовать, плакать, даже бороться, но, в конце концов, результат выходит один и тот же для всего живущего на свете: мы должны покориться».
Набегов раскурил потухшую папироску и прошелся по комнате.
«Сентенция недурная, но Аршинова все-таки жаль. До боли, до злости жаль. И доктор за счастливый исход не ручается. „Все зависит от натуры!“ Черт бы побрал этих медикусов: сами бродят в потемках и морочат человечество, заставляя его висеть между небом и землей. Это то же самое, что у чиновников: „с одной стороны, нельзя не сознаться, хотя, с другой, нельзя не признаться“. Легковерные убеждены, что медицина – наука положительная. Дураки и дети часто говорят правду. И я с ними совершенно согласен. Она, то есть медицина, потому уже наука положительная, что любого человека в могилу положит. Каламбур грубый, но, к сожалению, верный».
Набегов сел на постель и зевнул.
«Что мне теперь с письмом Аршинова делать? – подумал он, пуская щелчком окурок папиросы в потолок. – Дожидаться его смерти и затем вручить мадам… мадам… Ах, дьявольщина, я даже не посмотрел, какой мадам его вручить».
Он вскочил с постели, взял со стула пиджак и, вынув из кармана конверт, подсунул его к самой свечке.
«„Елене Аристарховне Тюфяковой! – прочитал он. – Петровский парк, дача…“ Ах, черт возьми! Я про нее столько слышал от наших купеческих фисов, что с удовольствием посмотрю на ее красивую мордочку. Говорят, она очень красива, мила и умна. Тем хуже бы для Сергея Ивановича, если он вздумает умереть. Красивые и вместе с тем умные женщины встречаются очень редко, и будет очень жаль, если такой редкий экземпляр не попадет в библиотеку Аршинова».
Набегов фукнул на свечку, растянулся на постели и закрыл глаза.
«Мне кажется, будет очень хорошо, если я завтра поеду к этой мадам… как ее?.. Тюфяева… Туфлева… вспомнил: Тюфякова!.. Что написал он ей, я не знаю, но, наверное, что-нибудь серьезное: не станет же человек, отправляясь на верную смерть, писать любимой женщине комплименты и каламбуры. А раз в письме „серьезы“, Тюфякова будет очень мне благодарна, если я принесу их ей раньше смерти автора. Ergo[24], я должен завтра же отвезти ей это письмо. И силлогизм за это, и философия, сказавшие, что „никогда тебе не узнать того, чего нельзя узнать…". И любопытство проклятое подмывает посмотреть адресатку… Ах, любопытство, любопытство! Не одну ты Еву сгубило, кажется, сгубишь и Адама!»
Набегов завернулся в пальто, заменявшее ему одеяло, и отвернулся к стене.
* * *
На другой день он проснулся часов в одиннадцать и, поспешно напившись чаю, натянул на плечи пальто и надвинул на самые глаза шляпу.
Выходя из своей комнаты, он наткнулся на одну из барышень, вязавшую какое-то бесконечное кружево и смотревшую в окно на проходящих.
– Заспались, заспались! – улыбнулась она, смотря на серьезное, бледное лицо нахлебника.
– Плохо ночь спал, – отрывисто проговорил он, захлопывая дверь своей комнаты.
– Уж не мухи ли? – с испугом проговорила девица, вскакивая со стула. – Я их сейчас выгоню…
– Успокойтесь, добродетель моя, совсем не мухи… мешало мне спать совсем другое, чего вы выгнать не можете.
– Ах, какой ужас! Неужели клопы?
– Думы, патока моего сердца, думы-с.
– Напрасно вы на ночь думаете… я никогда не думаю, когда ложусь спать…
– А я, к сожалению, думаю, пастила моей души! Несовершенство нашей организации тем и познается, что мужчина всегда думает, а женщина – никогда… а за сим письмом, сахар моих мечтаний, конфета пылких воображений, честь имею кланяться…
– И надолго? – расхохоталась барышня.
– На целую неделю. Прошу не скучать и… пыль по моей комнате не гонять, пусть ее лежит на своем месте… Мой салют, прелестное монпансье, и полное адью-с!
Барышня заслезилась от смеха, а Набегов, выйдя на улицу, махнул извозчику, стоявшему у соседнего фонаря.
– В летах, но весьма аппетитная девица!.. Извозчик, в Петровский парк!..
Спустя минуту он, подпрыгивая в пролетке и придерживая съезжавшую от толчков шляпу, летел на дачу к Тюфяковой.
XXXVI
Елена Аристарховна пила кофе на террасе, когда ей подали визитную карточку Набегова.
Литераторы – народ самый бестолковый. Набегов в данном случае, по крайней мере, не был счастливым исключением из такого положения; имея точный адрес Тюфяковой, он побывал дачах на десяти, прежде чем попал на дачу вдовушки; на трех дачах пострадал от ласкового приема собак, не разбирающих, как всем известно, ни пола, ни возраста, ни чина; в четырех – наслушался грубостей прислуги, а в двух его просто приняли за любителя чужой плохо лежащей собственности и чуть-чуть было не познакомили с предержащей властью. К Тюфяковой он попал уже с задних ворот и, сунув свой нос в прачечную, в погреб и кухню, наконец-то благополучно добрался до передней «дачной барыньки», как он называл вдовушку, где, вручив горничной визитную карточку, опустился на первый попавшийся стул.
– Н-да! – пробормотал он себе под нос. – Нелегко попасть в рай Магомета!
Набегов окинул привычным взглядом переднюю, довольно просторную комнату с громадным, старинным трюмо, наверху которого сидела пара резных пухлых амуров с надутыми щечками и розанами в подушкообразных ручках, с оригинальными вешалками, напоминавшими собою козлы, в которые солдаты составляют свои ружья, и стыдливо покосился на свои, покрытые толстым слоем пыли, штиблеты.
– Какой-то господин, сударыня, желает вас видеть! – докладывала в это время горничная Тюфяковой, подавая ей на подносе карточку Набегова.
– «Василий Сергеевич Набегов!» – прочитала она карточку, ставя чашку на стол. – И только. Кто он такой?
– Не могу знать-с.
– И я его совсем не знаю… Что ему нужно?
– Они ничего не сказали-с… велел только передать карточку… «Мне нужно, – говорит, – видеть вашу барыню по делу».
– Проси его в зал. Он… приличен?
– Кажется, ничего-с… одет по-немецки.
Тюфякова усмехнулась и, войдя вслед за горничной в небольшую зальцу-салон, сплошь заставленный мебелью и жардиньерками с цветами, села на козетку.
– Пожалуйте, господин, принимают-с, – доложила горничная Набегову, смахивавшему со своих штиблет пыль носовым платком.
– Гм…
