С другой стороны шпионы сообщали, что в город под видом джайна проник еще один подозрительный персонаж. Вездесущие люди визиря успели заметить, как тот заходил в священную реку Ганг в облачении монаха, а вышел уже дервишем. Так быстро веру не меняют. Не связаны ли эти два события? Джайн-дервиш и компания путешественников, ищущих дорогу к Кайласу. Пока одни вопросы… И Чанга распорядился привести к нему на аудиенцию хозяина караван-сарая.
Когда среди ночи раздался стук в дверь, Гурмух понял, что ничего хорошего это ему не сулит. Так и оказалось. В дом ввалилось порядка десяти гвардейцев визиря и, даже не дав накрутить на голове хотя бы полуметровую чалму, прямо так, с непокрытой головой поволокли его в темноту спящего города. Куда? Зачем? Спрашивать было не принято, да и невозможно, задавать вопросы мешал кляп во рту и мешок на голове.
Гурмух обнаружил себя через полчаса. Он сидел на стуле в окружности из горящих лампад. Что происходит за этим светлым кругом ему не было видно, потому что больше источников огня в комнате не было. Однако старый пакистанец все равно чувствовал, что он здесь не один и за ним внимательно наблюдают.
Чандра сидевший визави с Гурмухом, молчал. Только что ему поступили новые сведения о путешественниках. Пока кудесник с медведем осматривали достопримечательности столицы, а путешественник Афоня спал, утомленный прелестями Фатимы, джайн-дервиш проник в комнату и тщательно прошмонал все вещи туристов и обмацал тело Афанасия. Ничего не найдя дервиш буквально растворился. В последний раз его видели, когда он ужом выполз из комнаты путников и пропал…
Дальше — больше. Все тоже самое проделал кудесник-оборванец. Эти данные были получены от мальца Уткира, тоже состоявшего в тайной канцелярии визиря на должности стажера. Этот оборванец даже позарился на скакуна, за что получил копытом в лоб. Тот тоже ничего не нашел и теперь спит.
Тягостное молчание уже начало раздражать Гурмуха. Раздражение пробудило в нем давно уснувший отважный и вольнолюбивый пуштунский характер, его бабка была родом из Афганистана, оттуда в качестве трофея и была увезена его дедом. Одним словом кровь бабки заиграла, Гурмух зарычал и бросился вон из круга света. Однако ловкий удар в лоб вернул его на место, пуштунская кровь угомонилась. Владелец караван-сарая начал готовиться к воссоединению с Природой.
«Бог создал Природу с её законами, — думал Гурмух, готовясь к смерти. — Можно сознательно следовать или не следовать им. Как рыба, которая может плыть по течению, а может плыть и против течения. Иногда даже рыбе требуется преодолевать огромные расстояния против течения, чтобы отложить икру в верховьях рек. Но рыба не может выйти из реки. Так же и мы не можем выйти за пределы воли Божьей, обладая своей собственной волей. Течение показывает природные законы, созданные Богом, а взаимодействие с ними — это уже дело собственной воли человека. Злодеяния, скупость, ненависть, жадность — это противоестественно и невыгодно, действуя так, человек встречает сопротивление Природы. Любовь следует проявлять в любом повседневном деянии, включая самые простые и обыденные вещи — и в этом выражается природа Бога. Сикхи всегда живут в оптимизме, радости и надежде. С такими настроениями и я иду навстречу с Природой…»
— Слушай меня внимательно, — услышал Гурмух голос визиря, а не Природы и он с радостью, оптимизмом и надеждой начал внимать ему. — Вопросы не задавай, все запоминай и знай, за твоими действиями будут наблюдать сотни моих глаз, твои разговоры будут слышать сотни моих ушей, твои мысли будут читать тысячи моих сознаний…
Афоня проснулся от того, что почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Пялился Гурмух, заранее склонившись в подобострастном поклоне.
— Доброе утро, — запел сингх. — Как спалось, о ясный взор моей зари.
— А где Гуль… Фатима? — сразу поинтересовался путешественник.
— Заболел Фатима, — вздохнул Гурмух. — Вся лежит пораженная вчерашней ночью. Видать душевная рана у нее открылась от любви и нежности, — и хитро подмигнул Афоне.
«Вот зараза, — подумал Афанасий. — Уже растрезвонила».
А хозяин караван-сарая меж тем продолжал петь.
— Ой, счастье тебе выпало чужеземец, ой счастье, — суетился вокруг сингх. — Должен был ты ждать генерала, когда он приедет на доклад, но видно родился ты под счастливой звездой, все устроилось гораздо лучше. Прибыл в столицу знатный вельможа, как узнал про тебя, так сразу послал с приглашением в гости. Идти надо, Афанасий-ага, надо. Очень влиятельный господин. Уж он то, если сговоритесь, возьмет тебя за ручку и самолично прямо во дворец к падишаху проводит пред его ясные очи, да продлит Аллах его светлые дни. Этот вельможа запросто вхож в высокие чертоги. Очень тебе повезло, никогда так не везло, как сегодня повезло. Мне бы такое везение, ой, где бы я сейчас был, уж и не могу представить. Пойдем Афоня, пойдем, велено тебя одного привести, без твоих попутчиков, пошли скоренько.
Так сопровождаемый сладкими причитаниями Гурмуха Афоня оказался у ворот дворца всесильного визиря Чандры.
Ворота открылись, и чьи-то сильные руки схватили русского путешественника и довольно грубо затащили его внутрь. С той же проворностью уже другие руки развернули сингха Гермуха спиной к воротам и, чья-то нога придала ему ускорение, от которого хозяин караван-сарая отлетел на другую сторону улицы и чуть не врезался головой в забор. Давно известно, что нигде в мире и ни с кем тайная полиция особо не церемонится.
Афоню проволокли по бесконечным коридорам и втолкнули в комнату без окон, после чего он остался один. Обследования помещения ясности не добавили. Да и какая ясность? Одни шероховатые стены, темнота и тишина.
Сколько просидел в застенке Афоня не знал, только жрать ему уже хотелось не на шутку. Он уже пробовал стучать в дверь, призывал смилостивиться, но ответом была только тишина.
Зигмунд и Карло уже успели сходить на местный привоз и вернулись отягощенные разной экзотической снедью. Понятно, что местных денег у них не было, поэтому мишка пел русские народные песни, за что слушатели благодарили его монетами мелкого достоинства. В это же время Карло очищал карманы и гомонки местных зевак, слушающих концертную программу говорящего медведя. Монет хватило не только чтобы набрать вкусностей, но еще и остались на потом. Однако, вернувшись в гостиницу артисты не обнаружили там, ни хозяина заведения, ни Афанасия, да вообще никого там не было.
— Квазимоды тоже нет, — заявил Карло после контрольного обхода караван-сарая. — Конюшня пуста, все как вымерли.
— Видно что-то важное мы пропустили, — только и успел, резюмировал умный медведь. Как-то со всех сторон на товарищей обрушились бесчисленные люди в черных одеждах с закрытыми лицами и через несколько секунд на полу лежали два аккуратных свертка — это были плотно спеленатые Зигмунд и Карло.
Наконец в каземате, где томился Афоня, послышались шаги, скрипнула соседняя дверь, и раздался звук, как будто два мешка с картошкой грубо, не особо заботясь о целостности корнеплодов, бросили на пол. После это дверь в камеру путешественника вновь раскрылась, и люди в черном, напоминающие призраков, которых в темноте застенка практически не возможно было различить, накинули на голову Афанасию мешок и потащили вон.
Он сидел на стуле в окружности из горящих лампад, на том же месте, где некоторое время назад, обмирая от страха, трясся Гурмух. Афоня не видел, что происходит за этим светлым кругом.
— Откуда ты, чужестранец, — голос доносился из-за круга света и не сулил ничего хорошего.
Уже в который раз пришлось путешественнику рассказывать свою историю, но ничего не поделаешь, раз спрашивают, надо отвечать, тем более в таком зависимом положении. Да и особых тайн в его путешествии не было, так что же тогда скрывать?
Голос периодически задавал наводящие вопросы: про Персию, про медведя, про Синдбада и Карло. Неподдельный интерес вызвала история про морскую баталию с пиратами. Вернее интерес вызвал джин Каура.
— Каура, говоришь, — загадочно произнес это имя голос. — Опять, говоришь, в бутылке оказался? Вот урод! В лампе ему было тесно, на вольные хлеба потянуло… Вот и накушался воли, пусть теперь тысячи лет парится в кувшине на морском дне, — с сарказмом проговорил собеседник. Судя по всему, рассказ про джинна ему понравился.
— А Вы, я вижу, с ним были знакомы? — Осмелел Афанасий.
— Да, уж… знакомы, почти родственники были, соратниками, — включился в беседу голос, да и интонации стали уже более мягкие. — Я того Кауру, как облупленного знал. Он был моим рабом! Вернее, он был рабом лампы, а лампа принадлежала мне. Жаль сбежал он от меня не вовремя, не успел я сделать все, как задумывал. Спер волшебную лампу с джинном один евнух-скотина продажная! Вот и пусть теперь поживет в окружении рыб. А сейчас расскажи-ка мне, что тебе понадобилось от священной горы Кайлас? — голос вновь приобрел стальные нотки.
