Эти слова, произнесённые с каким-то странным дьявольским ликованием, вселили в нас ужас. Мы прибыли! Куда? Зачем? Что он задумал сделать с нами? Сомнения не давали нам покоя, мы испытывали страстное желание спросить дона Хенаро, чтобы рассеять их, но не решались рта раскрыть, помня о предостережениях, которые нам сделал наш спаситель. Жаловаться мы тоже не смели. Наконец шлюпка подошла к кораблю и раза три стукнулась о борт.
Дон Хенаро снова дважды свистнул. С палубы тотчас же послышался ответный свист.
Лодочник бросил вёсла и, упираясь руками в борт шхуны, подвёл шлюпку, почти касавшуюся корабельной обшивки, к середине судна, где уже была спущена верёвочная лестница.
— Следуйте за мной, — приказал нам дон Хенаро, ставя ногу на первую ступеньку.
Мы подчинились, не проронив ни слова.
— А ты, — обратился он к лодочнику, — жди и не бойся. Пока я здесь, ничего с тобой не случится.
Оказавшись на борту шхуны, мы но голосам узнали почти всех наших сотоварищей по заключению, а теперь но свободе, с которыми, как помнит читатель, мы расстались совсем недавно.
— Ну как, все здесь? — спросил дон Хенаро.
— Да, все, — ответили ему.
— Хорошо. А я привёз последних.
Пошептавшись кое с кем из недавних узников, дон Хенаро отвёл нас на корму шхуны и, убедившись, что никто посторонний его не услышит, сказал нам с тоской в голосе:
— Нот вы и в безопасности. Теперь вы можете оценить, что я сделал для вас: только что, дорогие кузены, я поставил ради вас на карту свою репутацию и даже голову. Эта шхуна доставит вас в Мексику. Будьте благоразумны в пути, а высадившись на берег, доверьтесь судьбе: Мексика страна богатая и процветающая, а вы люди трудолюбивые и настойчивые и потому скоро добьётесь удачи, я в этом не сомневаюсь. Будь это не так, я постарался бы удалить вас из Гаваны, не ввязываясь в дело сам. Не возвращайтесь сюда никогда или, по крайней мере, до тех пор, пока вы не будете полностью уверены, что вас никто не станет беспокоить. Я сделал для вас, друзья, всё, что. было в моих силах, попятно? Но счастливая звезда, светившая нам, закатилась, едва взойдя. Будь мы похожи на стольких людей, у которых пет совести, мы могли бы изрядно поживиться. Я не виноват — никто не может побороть судьбу, если счастье отвернулось от него, понятно? Уезжайте с миром, дорогие кузены. Прощайте. Даст бог, мы ещё встретимся, понятно? О, страна мошенников!
Дон Хенаро закончил речь, чуть ли не рыдая. Мы тоже до того растрогались, что по щекам у нас потекли слёзы. Наш достойный покровитель прочувствованно пожал нам руки и исчез.
Шхуна подняла паруса, ветер тотчас надул их, и киль корабля взбороздил волны, оставляя за собой длинную полосу белой пены. Молнии, которые, как нарочно, потухли в нужный момент и помогли нашему бегству, засверкали снова, и все вокруг опять осветилось.
А мы словно приросли к тому месту, где оставил нас дон Хенаро, и смотрели на город, озарённый ослепительными вспышками. Мы вновь увидели стёкла, сверкавшие в окнах домов, отполированные временем зубцы крепостных стен, острые шпили церквей, скалистые берега, массивные стены фортов; мокрые от дождя крыши, на поверхности которых отражались изогнутые бока черепичных водосточных желобов, походивших на блестящие, словно начищенные наждаком, металлические трубы. В последний раз взглянули мы на узкий вход в порт: по мере того как судно удалялось, он с каждой минутой сужался.
Вспыхнула ещё одна молния, такая длинная и яркая, что нам показалось, будто вся Гавана вздрогнула под хлынувшим на неё потоком света. Затем всё погрузилось в глубокий мрак. Город исчез.
Я услышал, как дядя несколько раз ударил кулаком по массивному борту корабля и сильно топнул ногой; звук разнёсся по пустынной палубе, затих, и тогда мой спутник воскликнул:
— Бесчестный дон Хенаро!.. Будь ты проклят, подлец!..
По странному совпадению в тот же самый миг шлюпка, в которой плыл наш славный покровитель, превосходительный и высокородный дон Хенаро де лос Деес, пристала к суровым прибрежным утёсам. Сей великий муж протянул лодочнику горсть монет и ликующе произнёс:
— На, держи, хозяин, коли жив остался. А вот тебе ещё — выпей за моё здоровье. Теперь я ничего не боюсь — даже дюжины архангелов из крепости Морро!
— Пресвятая дева! А как же ваши друзья?
— Пошли они все к чёрту! Что мне до них! — бросил дон Хенаро, пожав плечами. — Ну, мне пора! Будь здоров!
— Вот как! Благодарю покорно. Прощайте!
Лодочник отвалил от берега и снова ушёл в море. А наш влиятельный покровитель, избавившись от двух тюков, обременявших его совесть, облегчённо вздохнул и быстро исчез во мраке кривых улочек города.
Поистине добрым, прекрасным человеком был столь деятельный дон Хенаро!
Часть вторая
О ТОМ, КАК МОЙ ДЯДЯ ПОКИНУЛ КУБУ
Аристократы по рождению — люди обходительные; однако кто же станет терпеть знакомых, которые сперва слыли за вполне порядочных людей и от всех слышали обращение "ваша милость», а затем вдруг пристрастились составлять поддельные родословные и присваивать себе звучные титулы, словно желая скрыться под маской, дабы не быть узнанными своими же собственными родичами?
Хуан Мартинес Вильергас.
Забияки, т. 1, стр. 28.
Лет через шесть после событий, описанных в первой части нашего повествования, в один из тех тихих вечеров, когда северо-восточный ветер, охлаждённый водами океана и напоенный его пряным дыханием, непрестанно освежает воздух Гавапы и приносит в город приятную ласкающую прохладу; когда небо становится тёмно-синим, а звёзды, усеявшие его, ярко горят и свет их не затмевает даже лёгкое облачко, — в один из таких вечеров, в половине седьмого, по улице Муралья спускалась роскошная коляска. Весь её вид говорил о том, что она лишь совсем недавно впервые покинула каретную мастерскую, — доказательством тому были блестящие спицы колёс, ослепительные лакированные бока, где, словно в зеркале, отражалось сияние огней, потоками лившихся из глубины нарядных магазинов и щедро освещённых, изящных, со вкусом убранных витрин.
В коляску, привлекавшую почтительные взоры прохожих, были впряжены две стройные горячие холёные лошади золотистой масти с блестящей, как атлас, шерстью.
Не менее великолепно выглядели кучер и грум. Они были в цилиндрах, украшенных широкой золотой тесьмой, и в зелёных ливреях со шпуром из золотой канители, на концах которого качались металлические висюльки и несколько массивных брелоков, тоненько и мелодично позванивавших при каждом толчке.
Все встречные экипажи съезжали на обочину и уступали дорогу коляске, а она гордо катилась вперёд, поскрипывая упругими рессорами и напоминая тех деревенских щеголих, которые нарочно шелестят шелками богатых нарядов всякий раз, когда им случается проходить по танцевальному залу или другому людному месту.
В коляске, удобно развалясь и держа в руках бамбуковую трость с набалдашником в виде огромной графской короны, изысканно украшенной резьбой и эмалью, ехал толстый, благообразный, тщательно выбритый человек в безукоризненном чёрном костюме. Он вдыхал свежий вечерний воздух с тем спокойствием и удовлетворением, которые порождает лишь долгое благополучие.
Достопочтенный сеньор излучал радость жизни, здоровье, достаток и свысока поглядывал на всех и вся. Если кто-нибудь из знакомых намеревался поздороваться с ним, величавый седок с самым непринуждённым видом отворачивался, не желая утруждать себя даже столь незначительным знаком вежливости.
Роскошный экипаж проехал уже более половины улицы, когда наконец толстяк дважды ткнул кучера в плечо своей дорогой бамбуковой тростью и приказал ему остановиться перед большим ювелирным магазином.
Двое приказчиков поспешно бросились к коляске, но наш герой остановил их выразительным жестом, а затем неторопливо, с достоинством вылез из экипажа и проследовал в магазин.
После того как солидный сеньор покинул коляску, грум с минуту постоял в почтительной неподвижности, держа одной рукой цилиндр, а другой — ручку дверцы; потом он с силой захлопнул её, испугав лошадей, которые ещё долго били о мостовую восемью подкованными железом копытами.
— Ваше превосходительство! — с любезной улыбкой приветствовал гостя хозяин магазина.
По его превосходительство не удостоил ювелира ответом. Вместо этого, заложив руки за спину и покачивая трость, словно маятник, он принялся разглядывать драгоценности, выставленные в открытых футлярах под стеклом прилавка.
Он осмотрел каждую по многу раз, не обращая ни малейшего внимания на объяснения, которые порывались ему дать ювелир и его служащие. Он то почти прижимался лицом к толстому стеклу витрины, то отодвигался от неё подальше, то с превеликим трудом склонял голову набок, прищуривая сначала правый, потом левый глаз, то бросал внимательный взгляд на свою белую накрахмаленную манишку, потом с ещё большим интересом опять устремлял взор на какую-нибудь драгоценность.
