сунулись в подворотню и, узнав своего молодого хозяина, разразились радостным визгом.
Дворник отворил калитку и попятился.
– Сергей Афанасьич! – проговорил он, снимая картуз.
– Все… дома? – спросил Сергей, входя на двор и с ненавистью смотря на дом.
– Никак нет-с… пируют еще-с…
– Пируют? – усмехнулся тот. – Долгонько! А Аркадий Зиновьич… тоже пирует?
– Да они-с ж на свадьбе не были-с…
– Да?
– Так точно-с… нездоровится им что-то, так по этому случаю… совсем присутствие отложили…
Сергей не стал больше расспрашивать дворника и знакомою дорогой добрался до дверей своего друга-отшельника.
Дверь Подворотнева была отперта. Сергей вошел в его комнату и остановился у порога. Подворотнев в сером халатике сидел на своей кроватке, сложив руки на груди, и шептал какую-то молитву.
Скрип двери заставил Подворотнева поднять голову. Он, увидав Сергея, издал восклицание и, протянув вперед руки, принял в свои объятия несчастного молодого человека.
– Сергей Афанасьич! Голубь мой! Как это вы, во всех отношениях? – бормотал он, прижимая к сердцу кудрявую голову Сергея. – Господи! Узнать нельзя, до чего перемена произошла.
Сергей молча пожал руку Подворотнева и сел к окну.
Подворотнев засуетился.
– Сергей Афанасьевич, откуда вдруг так внезапно… и в такой день. Господи! Я-то, я-то как за вас измучился, во всех отношениях, прихворнул даже, чистотою души моей клянусь. А какие дела-то тут, Сереженька, во всех отношениях, а? Подлость! Бог их за это накажет, голубь мой, не потерпит он беззаконного действия.
– А письма мои, Аркадий Зиновьич, я послал вам передать их Липе, где они? – спросил Сергей, не слушая Подворотнева.
– Письма? – подпрыгнул на месте тот. – Ни одного не получал, чистотой души моей клянусь, как есть ни строчки, во всех отношениях.
– Негодяи! Негодяи! – проговорил Сергей и, облокотившись на стол, зарыдал, как ребенок.
XX
Молодые встали поздно. Первою проснулась Липа, окинула недоумевающим взглядом свою спальню, сплошь обитую голубым штофом, и вспомнила все. Она быстро соскочила с постели, торопливо умылась, накинула на плечи лежавшее на креслах утреннее платье и, отперев дверь, вышла в соседнюю комнату.
В этой комнате, служившей для молодых гостиной, устланной персидскими коврами и заставленной дорогой мебелью, растянувшись на диване, спал «молодой» во фрачной паре и даже в белой бальной перчатке на левой руке.
Бедняк не выдержал. Он так напился на своей свадьбе с разных венчальных огорчений, что, приехав с бала домой, едва дотащился до первого дивана, на котором и заснул тотчас же сном праведника.
Липа с презрением посмотрела на скорчившуюся на коротеньком диванчике фигуру своего мужа и прошла в следующие комнаты.
Ее встретила свекровь и расцеловала в обе щеки.
– Ну, как почивала, Липушка? – справилась она, притягивая к себе молодую на грудь.
– Кажется, хорошо, мамаша! – глухо проговорила Липа, опуская руки.
– А Ваня?
– Он спит на диване.
– Как на диване? Ах да… выпил он на свадьбе лишнее! – вздохнула мать, любовно смотря на невестку. – Только ты, Липушка, не подумай, чтоб он завсегда так.
– Я ничего не думаю.
– Бывает, милая, у мужчин такая фантазия, выпьют лишнее, ну и… на то они и мужчины.
Вошел Афанасий Иванович и, поздоровавшись с молодой, справился об Иване.
Узнавши, что тот спит, Аршинов круто повернулся на каблуках и прошел в отделение молодых.
– Хорош! – пробормотал он, останавливаясь перед спавшим сыном. – Очень даже прекрасен! Свинья свиньей! В перчатках даже умудрился, хоть сичас опять польку плясать. Иван! Иван! – стал трясти он за руку сына.
– Оставь… ну тебя! – отмахнулся тот ногой.
– Вставай, дурак! Слышишь, что ль?
Иван открыл глаза и посмотрел на отца.
– Не то папаша, не то не папаша! – пробормотал молодой. – Папаша вы аль не папаша?
– Ты встанешь или нет? – закричал Афанасий Иванович.
– Папаша!
Иван вскочил с дивана и осмотрелся.
– Ты так и спал на диване? А?
– Я-с? Кажется-с…
– Ну, чего же ты столбом стал? Умывай рожу да выходи чай пить… молодая давно уже тебя дожидается…
– Молодая? – с недоумением переспросил Иван. – Ах, да-с!.. Совсем даже из башки вон! Извините, пожалуйста, что я так, папаша… в таком виде…
– После-то напиться не мог? – укоризненно качнул головой старик. – В день свадьбы непременно нужно было назюзиться! Свинья!..
– Нечаянно, папаша… и потом огорчение большое… на балу надо мной немало тоже насмешек было… обидно-с!
– Насмешки? Это по какой причине?
– А насчет Сережки-с… как он меня только не застрелил на паперти, я удивляюсь, да и теперь я… рази я могу спокойно наслаждаться жизнью?.. Из-за угла может пырнуть каким ни на есть инструментом…
– Теперь пырять уже поздно. И насчет Сергея мы примем меры… Умывайся!
Афанасий Иванович вышел из покоев молодых. Иван ему напомнил о Сергее, о котором он совсем было позабыл в пированье.
– Сергея не видал? – спросил он у Андрея, явившегося в залу поздравить молодых.
– Нет, папаша… да когда же было его видеть?.. Как явились с балу, так и завалились спать…
– Да дома ли он?
– Вероятно-с.
Афанасий Иванович поднялся кверху и вошел в комнату Сергея.
Сергей сидел у окна и смотрел в сад. Глаза его от бессонной ночи были красны, щеки ввалились.
– Сергей! – сурово проговорил Аршинов, входя и затворяя за собой дверь.
Сергей быстро повернул голову и медленно поднялся со стула.
Наступило молчание.
Отец из-под насупленных бровей рассматривал измученное лицо сына. Сергей оперся на стол и ждал.
– Садись! – проговорил, наконец, Афанасий Иванович и грузно опустился в кресло.
Сергей сел и, закусив нижнюю губу, уставился на отца.
– Сергей, я тобой недоволен! – начал отец и остановился, ожидая вопроса.
– А я, папаша, вами очень доволен! – ответил Сергей, искривляя рот в улыбку.
– Дети завсегда должны быть довольны родителями, – поспешно проговорил Афанасий Иванович, – а теперь поговорим… во-первых, почему ты без моего приказания уехал с фабрики?
– Странный вопрос… я не арестант, а фабрика ваша – не тюрьма…
– Это я и без тебя, молокосос, знаю! – вспыхнул старик. – А когда тебя спрашивает отец, которому ты всем в своей жизни обязан, так ты должен отвечать ему с почтением, а не с дерзостями… Значит, по-вашему, по-ученому, почитать родителей не нужно?
– То есть
