обрадуется! Глазам не поверит. Я ей сказал, что через неделю приеду, и вдруг сюрприз в коробке, по случаю пропажи супруги».
Ивана так восхитила мысль о сюрпризе, который он сделает цыганке своим неожиданным посещением, что даже расхохотался громко, но тотчас же и замер, зажав рот рукой.
– Ошалел! Совсем ошалел! – ударил он себя по лбу. – Проснется кто, и пиши тогда к родителям.
Он потушил свечку, надел в темноте картуз и пальто и прислушался; в доме царила невозмутимая тишина, только Турка терся около его ног и тянул свое бесконечное мурлыканье.
– Брысь! – оттолкнул Иван ногой кота и, осторожно ступая на мысках, стал пробираться вниз.
«Удивится Пашка! – рассуждал он, пробираясь по стене. – Наскрозь я ее этим сюрпризом пронзю… Лестница проклятая, – завсегда скрипит; люди ходят – ничего, а как я пойду, сичас скрипеть примется, ишь ты, ровно во мне сто пудов. Сколько раз говорил я папаше, что лестница неблагонадежна, скрипит, переменить бы некоторые ступеньки следовало: сойдет, говорит. Ему-то, конечно, сойдет, а вот как ты начнешь сходить, так у тебя душа в пятки уходить!» – сострил Иван и, очутившись на дворе, знакомою тропой направился в сад к заветной калитке, выходившей в переулок.
У садовых ворот на него бросились бродившие по двору собаки, но, узнав в нем хозяина, радостно визжа, стали кидаться к нему на грудь.
– Цыц, ну вас! Пошли! – отбивался он от собачьих ласк и, юркнув в ворота, свернул в боковую аллею. – «Что за ночь, за луна, когда друга я жду!» – замурлыкал он, скользя по аллее. – Ночь-то действительно ночь, а вот насчет луны-то недостаток большой, ишь, какая темь, того гляди, калитку пройдешь, а отчего бы это темно так стало? – поднял он кверху голову. – Тучки пошли, значит, дождик будет, хорошо кабь до дождя-то до Пашки добраться, а то наскрозь промочит. Ничего, хе-хе-хе, поцелуями обсушит, губы у ней, у проклятущей, все одно что горячие сковородки из печки, огневая, бестия! Стой, никак я прошел поворот? – остановился он. – Иль не прошел? Это что? Скамейка, – нащупал он, – значит, не дошел еще…
Иван прошел еще по аллее и, раздвинув кусты, свернул налево.
– Кажется, тут, а может, и прошел, ну, да это не беда, по забору я скорей найду калитку… Что за шут такой? – остановился он в нерешительности. – Палки какие-то натыканы, да это клумба с цветами, тьфу! Вона, значит, сколько я лишнего прошел, ворочаться надо.
Иван хотел вернуться в аллею и уже сделал несколько шагов назад, как до слуха его донесся неясный шепот.
Иван пригнулся и застыл на месте.
«Уж не Андрей ли возвращается откуда?» – подумал он и прислушался, повернувшись по направлению к калитке.
– Нет, это не Андрей, – решил Иван, – это отсюда… Опять! Кого тут леший ночью носит? Батюшки, уж не папаша ли меня ищет? – похолодел вдруг Иван и пригнулся совсем к земле. – Тьфу, вот дурачина-то! – выругал он сам себя. – Станет из-за меня папаша ночью себя тревожить… придет же этакая ахинея в башку! Ах, папаша, папаша! До чего вы меня своим образом затуманили! Опять, опять… да это либо в аллее, либо возле оранжереи… нет, в аллее… и как будто у оранжереи… уж не воры ли забрались, чтоб обокрасть, и совещаются?.. Надо подождать…
Иван присел на корточках на траву и, едва дыша, стал прислушиваться к неясному шепоту.
– Все совещаются… только, по-моему, ежели бы это были воры, они бы давно воровать пошли, – резонно рассудил он, поднимаясь из травы, – тут какая-нибудь другая штукенция.
В ночной тишине прозвучал поцелуй. Иван вздрогнул и, разинув рот, уставился в темное пространство.
– Целуются! – прошептал он. – Еще, еще! Четыре, пять, шесть… ловко! Валяй, ребята! – чуть не крикнул он вслух. – Люблю я эту музыку! Еще! Тьфу! Словно Пашка это моя…
Иван раздвинул осторожно кусты и сделал несколько шагов вперед.
– Кто бы это был? – задумался он. – Конторщик рази какой? Да с кем? А любопытно узнать, какая это горячая душа лобзание производит.
Иван совсем уж забыл о цели своего путешествия, им всецело овладело желание узнать, какие это голубки у них в саду разводят амуры и целуются без всякого стеснения. Он повернул в аллею и осторожно стал подвигаться вперед.
Снова прозвучал поцелуй. Иван остановился.
– Голубчики мои! – радостно зашептал он. – Да это садовник Лаврентий! Ах, старый шут! Недаром все говорят, что он пололке Арине все платочки дарит… он и есть! Скажите пожалуйста, какой Дон Жуан вдруг, десяти волос на голове нет, а целуется за десятерых молодых… ах ты, пион луковый! – засмеялся тихо Иван. – Надо подсмотреть, с Ариной это он или нет! Что смеху завтра у нас будет, страсть! – И Иван, предвкушая наслаждение завтрашней травли, двинулся по аллее.
Дойдя до одного из поворотов, он прислушался и пошел прямо на шепот.
– Вот они где целуются-то, – проговорил Иван, останавливаясь, – в беседке! Самое, по-моему, настоящее место для рандевы, и сидеть есть на чем, и дождик не намочит… – «Замолчали что-то, ужли меня услыхали?» – с досадой подумал он. – Не слыхать— спугнул! Этакий я осел, с позволения сказать!
Иван прошел еще несколько шагов, взял направо и нагнулся, стараясь рассмотреть неясный силуэт беседки, утопавшей в зелени.
– Что-то белеется… а, может, это у меня в глазах со вчерашнего… Стой! Здесь! – обрадовался он, услыхав снова шепот. – Попались, голубчики!..
Иван потер руки, пошел тихо в обход и, наткнувшись на куст, произвел шум, который был услышан в беседке.
– Тут кто-то есть! – испуганно заговорил женский голос.
– Пустое, моя радость, – ответил мужской, – просто птица перелетела с одной ветки на другую.
У Ивана мурашки побежали по спине.
– Лип… Липка! – задыхаясь, прошептал он, узнав знакомые ему голоса и схватываясь судорожно за куст. – И Сергей!.. Они!.. Они!..
Его забила лихорадка. Он чувствовал, как дрожали его руки и ноги, а в ушах звенели поцелуи жены.
– Вот… вот как! – лепетал он, жадно устремляя взгляд в беседку. – Радуйтесь все, и папаша, и мамаша… Убить! Убить… За это!
Иван хотел броситься вперед и не мог сдвинуться с места. Какая-то неведомая сила парализовала его движения и пригвоздила к кусту жасмина, нежный аромат которого
