вы с ним гуляете, а когда он у вас в гостях сидит, так вы в него впившись глазами, словно в ангела какого-нибудь. Вы в него влюблены, для вас лучше и человека нет, как он, ну и отлично, нечего и разговаривать…
Полинька молчит и в замешательстве водит пальцем по прилавку.
– Я всё отлично вижу, – продолжает приказчик. – Какой же мне резон к вам ходить? У меня самолюбие есть. Не всякому приятно пятым колесом в возу быть. Чего вы спрашивали-то?
– Мне мамаша много кой-чего велела взять, да я забыла. Еще плюмажу{133} нужно.
– Какого прикажете?
– Получше, какой модней.
– Самый модный теперь из птичьего пера. Цвет, ежели желаете, модный теперь гелиотроп{134} или цвет канак, то есть бордо{135} с желтым. Выбор громадный. А к чему вся эта история клонится, я решительно не понимаю. Вы вот влюбившись, а чем это кончится?
На лице Николая Тимофеича около глаз выступают красные пятна. Он мнет в руках нежную пушистую тесьму и продолжает бормотать:
– Воображаете за него замуж выйти, что ли? Ну, насчет этого – оставьте ваше воображение. Студентам запрещается жениться{136}, да и разве он к вам затем ходит, чтобы всё честным образом кончить? Как же! Ведь они, студенты эти самые, нас и за людей не считают… Ходят они к купцам да к модисткам только затем, чтоб над необразованностью посмеяться и пьянствовать. У себя дома да в хороших домах стыдно пить, ну, а у таких простых, необразованных людей, как мы, некого им стыдиться, можно и вверх ногами ходить. Да-с! Так какого же вы плюмажу возьмете? А ежели он за вами ухаживает и в любовь играет, то известно зачем… Когда станет доктором или адвокатом, будет вспоминать: «Эх, была у меня, скажет, когда-то блондиночка одна! Где-то она теперь?» Небось и теперь уж там, у себя, среди студентов, хвалится, что у него модисточка есть на примете.
Полинька садится на стул и задумчиво глядит на гору белых коробок.
– Нет, уж я не возьму плюмажу! – вздыхает она. – Пусть сама мамаша берет, какого хочет, а я ошибиться могу. Мне вы дайте шесть аршин бахромы для дипломата{137}, что по 40 копеек аршин. Для того же дипломата дадите пуговиц кокосовых, с насквозь прошивными ушками… чтобы покрепче держались…
Николай Тимофеич заворачивает ей и бахромы и пуговиц. Она виновато глядит ему в лицо и, видимо, ждет, что он будет продолжать говорить, но он угрюмо молчит и приводит в порядок плюмаж.
– Не забыть бы еще для капота{138} пуговиц взять… – говорит она после некоторого молчания, утирая платком бледные губы.
– Каких вам?
– Для купчихи шьем, значит, дайте что-нибудь выдающееся из ряда обыкновенного…
– Да, если купчихе, то нужно выбирать попестрее. Вот-с пуговицы. Сочетание цветов синего, красного и модного золотистого. Самые глазастые. Кто поделикатнее, те берут у нас черные матовые с одним блестящим ободочком. Только я не понимаю. Неужели вы сами не можете рассудить? Ну, к чему поведут эти… прогулки?
– Я сама не знаю… – шепчет Полинька и нагибается к пуговицам. – Я сама не знаю, Николай Тимофеич, что со мной делается.
За спиной Николая Тимофеича, прижав его к прилавку, протискивается солидный приказчик с бакенами и, сияя самою утонченною галантностью, кричит:
– Будьте любезны, мадам, пожаловать в это отделение! Кофточки джерсе{139} имеются три номера: гладкая, сутажет и со стеклярусом! Какую вам прикажете?
Одновременно около Полиньки проходит толстая дама, которая говорит густым низким голосом, почти басом:
– Только, пожалуйста, чтоб они были без сшивок, а тканые, и чтоб пломба была вваленная.
– Делайте вид, что товар осматриваете, – шепчет Николай Тимофеич, наклоняясь к Полиньке и насильно улыбаясь. – Вы, бог с вами, какая-то бледная и больная, совсем из лица изменились. Бросит он вас, Пелагея Сергеевна! А если женится когда-нибудь, то не по любви, а с голода, на деньги ваши польстится. Сделает себе на приданое приличную обстановку, а потом стыдиться вас будет. От гостей и товарищей будет вас прятать, потому что вы необразованная, так и будет говорить: моя кувалда. Разве вы можете держать себя в докторском или адвокатском обществе? Вы для них модистка, невежественное существо!
– Николай Тимофеич! – кричит кто-то с другого конца магазина. – Вот мадемуазель просят три аршина ленты с пико{140}! Есть у нас?
Николай Тимофеич поворачивается в сторону, осклабляет свое лицо и кричит:
– Есть-с! Есть ленты с пико, атаман с атласом и атлас с муаром!
– Кстати, чтоб не забыть, Оля просила взять для нее корсет! – говорит Полинька.
– У вас на глазах… слезы! – пугается Николай Тимофеич… – Зачем это? Пойдемте к корсетам, я вас загорожу, а то неловко.
Насильно улыбаясь и с преувеличенною развязностью, приказчик быстро ведет Полиньку к корсетному отделению и прячет ее от публики за высокую пирамиду из коробок…
– Вам какой прикажете корсет? – громко спрашивает он и тут же шепчет: – Утрите глаза!
– Мне… мне в 48 сантиметров! Только, пожалуйста, она просила двойной с подкладкой… с настоящим китовым усом… Мне поговорить с вами нужно, Николай Тимофеич. Приходите нынче!
– О чем же говорить? Не о чем говорить.
– Вы один только… меня любите, и, кроме вас, не с кем мне поговорить.
– Не камыш, не кости, а настоящий китовый ус… О чем же нам говорить? Говорить не о чем… Ведь пойдете с ним сегодня гулять?
– По… пойду.
– Ну, так о чем же тут говорить? Не поможешь разговорами… Влюблены ведь?
– Да… – шепчет нерешительно Полинька, и из глаз ее брызжут крупные слезы.
– Какие же могут быть разговоры? – бормочет Николай Тимофеич, нервно пожимая плечами и бледнея. – Никаких разговоров и не нужно… Утрите глаза, вот и всё. Я… я ничего не желаю…
В это время к пирамиде из коробок подходит высокий тощий приказчик и говорит своей покупательнице:
– Не угодно ли, прекрасный эластик для подвязок, не останавливающий крови, признанный медициной…
Николай Тимофеич загораживает Полиньку и, стараясь скрыть ее и свое волнение, морщит лицо в улыбку и громко говорит:
– Есть два сорта кружев, сударыня! Бумажные{141} и шелковые! Ориенталь, британские, валенсьен{142}, кроше{143}, торшон{144} – это бумажные-с, а рококо, сутажет, камбре{145} – это шелковые… Ради бога, утрите слезы! Сюда идут!
И, видя, что слезы всё еще текут, он продолжает еще громче:
– Испанские, рококо, сутажет, камбре… Чулки фильдекосовые, бумажные, шелковые…
Верочка{146}
Иван Алексеевич Огнев помнит, как в тот августовский вечер он со звоном отворил стеклянную дверь
