сколько!.. Аркадий Зиновьич, дайте руку, я к окошку сяду.
Подворотнев кликнул Липу и мигнул ей на кресло.
Минуты две спустя Сергей с окутанными одеялом ногами сидел у окна и жадно ловил свежий весенний воздух.
– А мне, Липа, сейчас фабрика грезилась! – улыбнулся Сергей, проводя высохшей рукой по спутанным волосам. – Иду я будто по лугу с отцом…
– Афанасий Иванович нонче, слышал я, должен из Киева приехать, – заметил Подворотнев.
– А луг, Аркадий Зиновьевич, весь цветами покрыт, и такой от них, от цветов, запах чудный идет, такой запах, что и рассказать трудно.
Сергей схватился за грудь и закашлялся.
– Сережа, дорогой мой, тебе вредно много говорить, – заговорила просительно Липа, поддерживая за руки нагнувшегося больного.
– Не стану, не надо больше и мне холодно стало, Липа… Проклятый кашель, но это ничего, пройдет; поеду в деревню, и все, все пройдет, Липа, а теперь я в постель лягу.
Сергея уложили в постель.
Он лежал молча, смотря лихорадочно блестевшими глазами то на Липу, то на Подворотнева.
Подворотнев рассказывал ему новости, слышанные им в городе, а Липа, оправляя то подушку, то одеяло, не спускала глаз с угасавшего друга.
«Едва дышит! – мелькало у ней в голове. – А глаза живут и жить хотят. Господи! Да неужли всему конец, всему…»
И, как будто отвечая на мысли Липы, Сергей, схватив ее руки, зашептал торопливо:
– Не бойся, Липа, я буду здоров, вот увидишь, я ослаб только от проклятого кашля, он совсем меня замучил, а то я ничего. Посмотри, что будет из меня через неделю, – улыбнулся он слабо, – танцевать пойду с тобой, танцевать! – Он перевел дух и поцеловал руку Липы. – А если я, Липа, умру, помни: все мы смертны и никто из нас не знает этого страшного часа… и здоровые, совсем здоровые умирают, Липа.
– Не говори мне о смерти, Сережа, ты будешь жить, я хочу, чтобы ты жил.
– Голубка моя! А я-то, я-то как хочу жить, здесь так хорошо, и тепло, и светло, а я шел к свету, презирая мрак, а там и мрачно, и темно. Липа! Мне так сейчас радостно, так отрадно моей душе, и все, дорогие моему сердцу, здесь, возле меня, мамаши только нет! Липа, почему нет мамаши?
– Милый, она вчера была у нас целый день.
– Разве вчера? Мне кажется, это так давно, давно было… помню теперь, она благословила меня, Липа. Какая у меня добрая, славная мать! Аркадий Зиновьич, она святая женщина, она будет молиться за меня.
– Святая, во всех отношениях, святая! – пробормотал Подворотнев. – Таких матерей мало на свете, Сереженька,
– Липа, нагнись ко мне, если я умру, – не бойся этого слова, – ты к матери иди, она одна поймет твое горе, она так много страдала в жизни, такой несла ужасный крест, что больше тебе и идти не к кому, она знает цену жизни и научит тебя терпеть.
– Милый, успокойся, я не хочу и думать о твоей смерти и тебе запрещаю. Зачем эти мрачные мысли, когда ты сам говоришь, что чувствуешь себя лучше?
– О, гораздо лучше! Ты видишь, как я спокойно дышу, а говорю так потому, что не знаю ни дня, ни часа… А где Сережа?
– Он там, с кухаркой.
– Принеси его ко мне, не бойся, я долго его не стану держать, я взгляну только. Аркадий Зиновьич, – поднял голову Сергей, когда ушла Липа, – мне хорошо, но я умираю!
– Сереженька, что это, Господь с вами! – схватил старик руки Сергея.
– Я чувствую это, Аркадий Зиновьич, свет гаснет, а без света я жить не могу, не оставьте Липу и Сережу, слышите, ДРУГ?
– Сереженька… Господи… во всех отношениях! – забормотал бедный старик, подавленный скорбью.
Он оглянулся и, перекрестив Сергея, нагнулся к нему и впился в его сухие горячие губы.
– Спасибо, спасибо, – проговорил Сергей, падая на подушки, – там за все вам сам Бог заплатит, отца у меня нет, Аркадий Зиновьич, не по названию, а в лучшем смысле, отца нет и не было; сердце у него есть, я знаю, и хорошее сердце, но оно, там, где-то далеко, заросло оно корой пошлого эгоизма и грубого невежества… Придет время, Аркадий Зиновьич, пробьется и эта кора и даст свободу сердцу, но это после, после, и свет разольется повсюду, и Бога все узрят, но не теперь… Нашим детям лучше будет, Аркадий Зиновьич!
– Сереженька… не утомляйте вы себя… нехорошо это… во всех отношениях…
– Будьте отцом Сереже… дайте мне ваше честное слово… что вы… пока живы… не оставите Липу с Сережей…
– До последнего издыхания рабом их буду. Господи! И из чего это вы себя тревожите… и доктора я ныне спрашивал, и тот большую надежду нам подал.
– Нет, Аркадий Зиновьич, тут вот, тут! – схватился Сергей руками за грудь. – Смерть! Отворите другое окошко… душно!..
Подворотнев бросился к окну. В комнату вошла Липа с румяным мальчиком на руках.
– Сережа! – протянул руки Сергей к сыну. – Милый мой!
Мальчик, улыбаясь, протянул пухлые ручонки к отцу и скользнул на постель, повторяя одно и то же слово:
– Папа!
Сергей поднялся, долго смотрел на ребенка, гладя его по кудрявой головке, и сунул его вздрагивавшей от сдерживаемых рыданий Липе.
– Унеси… не надо… – проговорил он, повертываясь к стене, – ему жить надо… а мне… душно! Душно!..
Липа торопливо сдала малютку кухарке и подбежала к постели Сергея.
– Сережа… что с тобой?
– Ничего… я совершенно здоров… эти цветы… я слышу их запах… Аркадий Зиновьич… вы слышите?
– Ничего, во всех отношениях, Сереженька!..
– Ах, как хорошо… вы нагнитесь в окошко… цветы там.
Аркадий Зиновьич со слезами на глазах выглянул в окошко и вздрогнул. За низеньким заборчиком, выходившим в переулок, он увидал Афанасия Ивановича, ехавшего в пролетке.
Подворотнев отскочил от окна и, не говоря ни слова, бросился в кухню.
Сергей открыл глаза.
– Липа, а где же Аркадий Зиновьич?
– Вышел, милый, сейчас придет.
– Как он не слышит цветов, я слышу их чудный аромат, он так и льется в мою грудь… Липа! Оставь меня, поди к Сереже, я так себя хорошо чувствую, что обойдусь и без твоей помощи, видишь, я поднимаюсь, я могу подняться, но не
