чего ж ты стал? Иди же!
Но Галатенко растягивает рот до ушей. Он понял, в чём дело. Не спеша он возвращается к рижну и улыбается. На соломе хлопцы его спрашивают:
– Куда это ты ходил?
– Та Лапоть придумал, понимаешь, – принеси ему запасные руки.
– Ну, и что же?
– Та нэма у него никаких запасных рук, брешет всё.
Бурун командует:
– Отставить запасные руки! Продолжать!
– Отставить так отставить, – говорит Лапоть, – будем и этими как-нибудь.
В девять часов Шере останавливает машину и подходит к Буруну:
– Уже валятся хлопцы. А ещё на полчаса.
– Ничего, – говорит Бурун. – Кончим.
Лапоть орёт сверху:
– Товарищи горьковцы! Осталось ещё на полчаса. Так я боюсь, что за полчаса мы здорово заморимся. Я не согласен.
– А чего ж ты хочешь? – насторожился Бурун.
– Я протестую! За полчаса ноги вытянем. Правда ж, Галатенко?
– Та, конечно ж, правда. Полчаса – это много.
Лапоть подымает кулак.
– Нельзя полчаса. Надо всё это кончить, всю эту кучу за четверть часа. Никаких полчаса!
– Правильно! – орёт и Галатенко. – Это он правильно говорит.
Под новый взрыв хохота Шере включает машину. Ещё через двадцать минут – всё кончено. И сразу на всех нападает желание повалиться на солому и заснуть. Но Бурун командует:
– Стройся!
К переднему ряду подбегают трубачи и барабанщики, давно уже ожидающие своего часа. Четвёртый сводный эскортирует знамя на его место в белом доме. Я задерживаюсь на току, и от белого дома до меня долетают звуки знаменного салюта. В темноте на меня наступает какая-то фигура с длинной палкой в руке.
– Кто это?
– А это я, Антон Семёнович. Вот пришёл к вам насчёт молотилки, это, значит, с Воловьего хутора, и я ж буду Воловик по хвамилии.
– Добре. Пойдём в хату…
Мы тоже направляемся к белому дому. Воловик, старый, видно, шамкает в темноте.
– Хорошо это у вас, как у людей раньше было…
– Чего это?
– Да вот, видите, с крестным ходом молотите, по-настоящему.
– Да где же крестный ход! Это знамя. И попа у нас нету.
Воловик немного забегает вперёд и жестикулирует палкой в воздухе:
– Да не в том справа, что попа нету. А в том, что вроде как люди празднуют, выходит так, будто праздник. Видишь, хлеб собрать человеку – торжество из торжеств, а у нас люди забыли про это.
У белого дома шумно. Как ни устали колонисты, всё же полезли в речку, а после купанья – и усталости как будто нет. За столами в саду радостно и разговорчиво, и Марии Кондратьевне хочется плакать от разных причин: от усталости, от любви к колонистам, оттого, что восстановлен и в её жизни правильный человеческий закон, попробовала и она прелести трудового свободного коллектива.
– Лёгкая была у вас работа? – спрашивает её Бурун.
– Не знаю, – говорит Мария Кондратьевна. – Наверное, трудная, только не в том дело. Такая работа всё равно – счастье.
За ужином подсел ко мне Силантий и засекретничал:
– Там это, сказали вам, здесь это, передать, значит: в воскресенье к вам люди, как говорится, придут, насчёт Ольки. Видишь, какая история.
– Это от Николаенко?
– Здесь это, от Павла Ивановича, старика, значит. Так ты, Антон Семёнович, как это говорится, постарайся: рушники, видишь, здесь это, полагается и хлеб, и соль, и больше никаких данных.
– Голубчик Силантий, так ты это устрой всё.
– Здесь это, устрою, как говорится, так, видишь, такая, брат, история: полагается в таком месте выпить, самогонку или что, видишь.
– Самогонку нельзя, Силантий, а вина сладкого купи две бутылки.
10. Свадьба
В воскресенье пришли люди от Павла Ивановича Николаенко. Пришли знакомые: Кузьма Петрович Могарыч и Осип Иванович Стомуха. Кузьму Петровича в колонии все хорошо знали, потому что он жил недалеко от нас, за рекой. Это был разговорчивый, но не солидный человек. У него было засорённое песчаное поле, на которое он почти никогда не выезжал, и росла на том поле всякая дрянь, большею частью по собственной инициативе. Через это поле было протоптано неисчислимое количество дорожек, потому что оно у всех лежало на пути. Лицо Кузьмы Петровича было похоже на его поле, и на нём ничего путного не растёт, и тоже кажется, будто каждый куст грязновато-чёрной бородёнки растёт по собственной инициативе, не считаясь с интересами хозяина. И по лицу его были проложены многочисленные тропинки морщин, складок, канавок. От своего поля только тем отличался Кузьма Петрович, что на поле не торчало такого тонкого и длинного носа.
Осип Иванович Стомуха, напротив, отличался красотой. Во всей Гончаровке не было такого стройного и красивого мужчины, как Осип Иванович. У него был большой рыжий ус и нахально-скульптурные, хорошего рисунка глаза; он носил полугородской, полувоенный костюм и умел всегда казаться подтянутым и тонким. У Осипа было много родственников из очень заможнего селянства, но сам он почему-то земли не имел, а пробавлялся охотой. Он жил на самом берегу реки, в одинокой, убежавшей из села хате.
Хоть и ожидали мы гостей, но они застали нас слабо подготовленными – да и кто его знает, как нужно было готовиться к такому непривычному делу? Впрочем, когда они вошли в мой кабинет, в нём было солидно, тихо и внушительно. Застали они только меня и Калину Ивановича. Гости вошли, пожали нам руки и уселись на диване. Я не знал, как начинать. Осип Иванович обрадовал меня, когда начал просто:
– Раньше в таких делах про охотников рассказывали: шли мы на охоту та проследили лисицу, красную девицу, а та лисица – красная девица… та я думаю, что это не надо теперь, хоть я ж и охотник.
– Это правильно, – сказал я.
Кузьма Петрович засеменил ногами, сидя на диване, и помотал бородёнкой:
– Дурачество это, я так скажу.
– Не то что дурачество, а не ко времени, – поправил Стомуха.
– Время разное бываеть, – начал поучительно Калина Иванович. – Бываеть народ тёмный, так ему ещё мало, он ещё и сам всякую потьму на себя напускаеть, а потом и живёть, как остолоп какой, всего боиться: и грома, и месяца, и кошки. А теперь совецькая власть, хэ-хэ, теперь разве заградительного отряду надо бояться, а то всё не страшно…
Стомуха перебил Калину Ивановича, который, очевидно, забыл, что собрались не для учёных разговоров:
– Мы просто скажем: прислал нас известный вам Павел Иванович и супруга его Евдокия Степановна. Вы – как отец здесь, в колонии, так чи не отдадите вашу, так сказать, вроде приблизительно дочку Олю Воронову за ихнего сына Павла Павловича, он
