там Лапоть, вокруг него хохочут и стонут и колонисты, и гости. Сегодня Лапоть, сговорившись с своим другом Таранцом, устроил большую и сложную каверзу с компанией мельничной верхушки, сидящей за столом девятого отряда и порученной по приказу его вниманию. Это плотный и пушистый мельник, худой и острый бухгалтер и вальцовщик – человек скромный. Когда-то Таранец был карманщиком, и для него пустым делом было вынуть из кармана мельника бутылку с самогоном и заменить её другой, наполненной обыкновенной водой из Коломака.
За столом мельник и бухгалтер долго стеснялись и оглядывались на сводный отряд Таранца. Но Лапоть успокоительно моргнул:
– Вы люди свои, я устрою.
Он наклоняет к себе голову проходящего Таранца и что-то ему шепчет. Таранец кивает головой.
Лапоть конфиденциально советует:
– Вы под столом налейте и пивом закрасьте, и хорошо.
После акробатических упражнений под столом возле жаждущих стоят стаканы, полные подозрительно бледного пива, и счастливые обладатели их нервно готовят закуску под внимательным взглядом притаившегося девятого отряда. Наконец всё готово, и мельник хитро моргает Лаптю, поднося стакан к бороде. Бухгалтер и вальцовщик ещё осторожно равняются направо и налево, но кругом всё спокойно. Таранец скучает у тополя. Глаза Лаптя начинают пламенеть, и он прикрывает их веками.
Мельник говорит тихонько:
– Ну, хай буде всё добре.
Девятый отряд, наклонив головы, наблюдает, как три гостя осушают стаканы. Уже в последних бульканьях замечается некоторая неуверенность. Мельник ставит пустой стакан на стол и посматривает осторожным глазом на Лаптя, но Лапоть скучно жуёт и о чём-то далёком думает. Бухгалтер и вальцовщик изо всех сил стараются показать, что ничего особенного не случилось, – и даже тыкают вилками в закуску.
Бывалый мельник под столом рассматривает бутылку, но его нежно кто-то берёт за руку. Он подымает голову: над ним продувная веснушчатая физиономия Таранца.
– Как же вам не стыдно! – говорит Таранец и даже краснеет от искренности. – Было же сказано, нельзя приносить самогон, а ещё свой человек… И смотри ты, уже и выпили. А кто с вами?
– Та чёрт его знает, – потерялся мельник, – чи выпили, чи нет, и не разберу.
– Как это не разберёте? А ну, дыхните! Ну… смотри ты, не разберёт! От вас же несёт, как из бочки. И как вам не стыдно: прийти в колонию с такими вещами…
– А что такое? – издали заинтересовывается Калина Иванович.
– Самогон, – говорит Таранец, показывая бутылку.
Калина Иванович грозно смотрит на мельника. Девятый отряд давно уже находится в припадочном состоянии, вероятно, потому, что Лапоть что-то смешное рассказывает о Галатенко. Ребята положили головы на столы и больше не могут выносить ничего смешного.
Здесь веселья хватит до конца обеда, потому что Лапоть время от времени спрашивает мельника:
– А что – мало? А больше нет? Вот горе!.. А хорошая была? Так себе?.. Вот только Фёдор, жалко, придирается. Ну, что ты пристал, Федька, – свои же люди!
– Нельзя, – говорит серьёзно Таранец. – Смотри, они насилу сидят.
У Лаптя впереди ещё большая программа. Он ещё будет бережно поднимать мельника из-за стола и на ухо шептать ему:
– Давайте, мы вас садом проведём, а то заметно очень…
Восьмой отряд Карабанова сегодня на охране, но он сам то и дело появляется возле столов, в том месте, где ярким костром горит философия, возбуждённая необычной свадьбой. Здесь Коваль, Спиридон, Калина Иванович, Задоров, Вершнев, Волохов и председатель коммуны имени Луначарского, с козлиной рыжей бородкой умный Нестеренко.
Коммуна за рекой живёт неладно, не управляется с полями, не умеет развесить и разложить нагрузки и права, не осиливает бабьих вздорных характеров и не в силах организовать терпение в настоящем и веру в завтрашний день. Нестеренко грустно итожит:
– Надо бы новых каких-то людей достать… А где их достанешь?
Калина Иванович горячо отвечает:
– Не так говоришь, товарищ Нестеренко, не так… Эти новые, паразиты, ничего не способны сделать как следовает. Надо обратно стариков прибавить…
За столами становится шумнее. Принесли яблоки и груши наших садов, и на горизонте показались бочки с мороженым – гордость сегодняшнего дежурства.
За домом захрипела гармошка, и испортило день визгливое бабье пение – одна из казней свадебного ритуала. Полдесятка баб кружились и топали перед пьяненьким кислооким гармонистом, постепенно подвигаясь к нам.
– За приданым приехали, – сказал Таранец.
Румяная костлявая женщина затопала, видимо, специально для меня, выставляя вперёд локти и шаркая по песку неловкими большими башмаками.
– Папаша ридный, папаша дорогый, пропивай дочку, выряжай дочку…
В руках у неё откуда-то взялась бутылка с самогоном и гранёная, почему-то коричневого цвета рюмка. Она с пьяного размаху налила в рюмку, поливая землю и своё платье. Между мною и ею стал Таранец:
– Довольно с тебя.
Он легко отнял у неё угощение, но она уже забыла обо мне и жадно набросилась на Ольгу с радостно-пьяным причитанием:
– Красавица наша Ольга Петровна! И косы распустила… Не годится так, не годится. Вот завтра очипок наденем, ходить в очипке будешь.
– И не надену, – неожиданно строго сказала Ольга.
– А как же? Так с косами и будешь?
– Ну да, с косами.
Бабы что-то завизжали, заговорили, наступая на Ольгу. Злой, раздражённый Волохов растолкал их и в упор спросил главную:
– А если не наденет, так что?
– Тай не надевай, не надевай, вам же лучше знать, всё равно не венчались!
Подошли дипломаты дядьки и развели хохочущих, облитых самогоном баб в разные стороны. Мы с Ольгой вышли из парка.
– Я их не боюсь, – сказала Ольга, – а только трудно будет.
Мимо нас колонисты проносили мебель и узлы с костюмами. Сегодня идёт «Женитьба» Гоголя, а перед спектаклем ещё и лекция Журбина «Свадебные обычаи у разных народов».
Ещё далеко, очень далеко до конца праздника.
11. Лирика
Вскоре после свадьбы Ольги нагрянула на нас давно ожидаемая беда: нужно было провожать рабфаковцев. Хотя о рабфаке говорили ещё со времён «нашего найкращего» и к рабфаку готовились ежедневно, хотя ни о чём так жадно не мечтали, как о собственных рабфаковцах, и хотя всё это дело было делом радостным и победным, а пришёл день прощания, и у всех засосало под ложечкой, навернулись на глаза слёзы, и стало страшно: была колония, жила, работала, смеялась, а теперь вот разъезжаются, а этого как будто никто и не ожидал. И я проснулся в этот день со стеснённым чувством потери и беспокойства.
После завтрака все переоделись в чистые костюмы, приготовили в саду парадные столы, а в моём кабинете знамённая бригада снимала со знамени чехол, и барабанщики приделывали к своим животам барабаны. И эти признаки праздника
