Пасмурное утро
Сквозь треснувшее стекло
Второй день мимо желтых стен столовой тащатся тракторы — тупорылые, неуклюжие, с фарами, похожими на глаза насекомых. Они вгрызаются своими гусеницами в сухую дорожную колею, а ветер засыпает белой пылью крышу столовой. Окна и двери закрыты, потому что никто не любит пить вино пополам с пылью. От грохота машин в столовой даже по ночам звенит посуда…
Второй день мимо окон проходят бульдозеры и тягачи. Тракторы роют землю, и по их серым телам, вместо пота, стекает коричневое масло. С хриплым воем проносятся грузовики, груженные бочками.
К обеду столовая битком набивается народом — не протолкнешься. За окнами полуденная тишина — послушное стадо машин собирается в тени под деревьями. Люди толпятся вокруг столов, пьют пиво, едят сильно наперченные котлеты с булкой. Все в старых, выцветших комбинезонах, покрытых масляными пятнами.
Иногда в столовой появляются женщины в брюках, они по-мужски садятся за столы, неумело пьют, закрывая глаза и морщась.
В этот день после полудня в столовую мелкими шажками вошла девушка в испачканных брюках и ситцевой кофточке в цветочек; волосы ее были повязаны косынкой. Мужчины повернули головы и тут же спокойно отвернулись. Все знали Надку Пееву — лучшая трактористка, скрытная, настойчивая, засидевшаяся в девках.
Надка села возле окна, озабоченно посмотрела во двор — прошлой осенью какой-то сорванец камнем разбил у ее трактора левую фару Девушка заказала пиво и теперь пила его, без особого интереса рассматривая обедающих. До нее долетали обрывки обычных в эти дни разговоров — о пахоте, о земле, о нормах, о деньгах… Называли марки тракторов — с удовольствием или хмуро, — словно речь шла о людях. Говорили о почве, об удобрениях, упоминали названия окрестных сел. Надка пила, облизывая потрескавшиеся губы, и думала, что лучшее село досталось ей, но зато и самая поганая почва…
— Надка! — окликнули ее с соседнего столика. — Ты что, у Колодца пашешь?
— У колодца, — ответила коротко Надка и умолкла. Сидящие за соседним столиком сочувственно покачали головами.
— Надка! — кто-то стукнул ее по плечу. — Перекинемся-ка в картишки, а? Пока жара не спадет…
Надка повернулась, чтобы отказаться, но, увидев кудрявого шофера, который третий месяц водил кооперативный грузовик, покраснела и сказала:
— Перекинемся, чего бы не перекинуться…
Смущенно вытерев губы краем платка, она подсела за столик к трем мужчинам и начала играть — рассеянно, бросая карты наугад, то и дело исподтишка посматривая на шофера. Ее глаза «ощупывали» его лицо, словно бродили по незасеянному полю: нижняя губа выступает немного вперед, кожа белая, а мелкие завитки волос напоминают шерсть ягненка. И сам он такой же нежный, хрупкий, белый, как ягненок. Наверно, года на три-четыре моложе ее…
— Тошо, посмотри как ты играешь, — совсем скис, точно больной! — поморщился один из мужчин, смуглый усач с руками кузнеца. Шофер криво усмехнулся и с силой ударил картой по столу:
— В точку попал…
— Да ты что? — сказал усач, — нашел когда…
— Болезнь сама меня нашла, кто ж ее ищет, — промолвил Тошо. — С братишкой беда стряслась, ищу кто бы денег дал в долг — залог нужно внести… Молод — зелен…
— Что ж он натворил? — робко спросила Надка и выложила на стол козырную девятку.
— Повздорил с каким-то парнем, слово за словом, дошло до ножей. Тот его ударил в плечо, а наш под лопатку.
— Ишь ты! — удивился усач, покрыл валетом и забрал взятку. — С чего это они?
— Из-за девчонки… Из-за нее все и вышло. Братишка мой влюбился в нее, и тот, другой, стал приударять…
— Подумаешь, — заметил другой игрок, сухощавый, длинный, как конопля, каждый бы так поступил… Будь я на его месте, тому не поздоровилось бы.
— Парень этот в больнице. Вот мне и нужны деньги — левов двести. А у меня — всего шестьдесят.
Наступило молчание. Карты падали, как капли дождя. Мужчины стали посматривать на дверь, заерзали. Расплачиваясь, раскрывали бумажники под столом. Они привыкли помогать друг другу в беде, но этот парень — новенький, совсем недавно приехал в деревню, к тому же брат его затевает поножовщину… кто его знает… Надка посмотрела на озабоченного шофера, одиноко сидевшего перед пустым стаканом, и неожиданно спокойным голосом сказала:
— Я тебе дам остальные. Через десять дней.
Шофер поднял глаза, и девушка почувствовала, что именно сейчас, в этот момент, он впервые увидел ее по-настоящему.
— Как это?
— Вот так, как в долг дают. Вернешь, когда сможешь.
Шофер засмеялся, обнажив мелкие зубы.
— Я верну, этой же осенью… Не задержу. Эх, сразу на душе полегчало… Прошлый месяц взял ссуду в кассе, а то бы там дали… Выручила ты меня, спасибо…
Мужчины один за другим ушли, но шофер, счастливый, возбужденный, и не заметил этого. Он порылся в нагрудном кармане рубашки, вытащил бумагу и карандаш, чертя непонятные закорючки, принялся подсчитывать, сколько он получит осенью. Надка смотрела на его белое лицо, просветлевшее и успокоенное. Она слышала его быстрые слова, но не понимала их. Столько-то пшеницы по столько-то левов… В среднем урожай, запланированный на этот год… А ей не нужна эта пшеница — у нее есть дом, сад, полный погреб и старый дед. Ей другое нужно…
Надка встала, за ней поднялся и шофер. Он проводил ее до трактора, завел мотор, и пока тот разогревался, они еще постояли рядом, молча, будто влюбленные. Забравшись в кабину, Надка с высоты помахала ему рукой — смущенно, по девичьи, словно из окошка. Они договорились встретиться через десять дней вечером, в этой же столовой.
Когда трактор тронулся, Надка обернулась — шофер смотрел ей вслед. Машина ползла по прямой колее, проложенной грузовиками, ветер хлопал красным флажком. «Универсал» работал ритмично, но дважды Надка уловила похожий на чихание звук, доносящийся из коробки передач. Остальное все было в порядке. Пыль улеглась, из хрустального воздуха всплывали нивы с огромными разбросанными по ним золотыми островами, тянущиеся вдоль дороги подсолнухи были похожи на детский хор, готовый вот-вот запеть, а вдали, почти незримые, постепенно меркли лиловые пятна гор. Показался месяц — белая перламутровая чешуйка.
Надка сидела на теплом сиденье и думала об обещанных ста сорока левах. Кажется, она переоценила свои возможности, сейчас у нее наличными всего лишь пятнадцать левов. Все остальное ушло на дом и обстановку. Она выстроила дом в пять комнат, и теперь старик бродит по ним, с трудом передвигая свои тонкие немощные ноги.
— Ничего, — утешала она себя, — сэкономлю
