Александр Малышев
ПОЛОВОДЬЕ В ГОРОДЕ
Рассказы
Половодье в городе
Все утро Сережа Порошков бился над примерами по алгебре. Примеры никак не решались. Сережа, тяжко вздыхая, ерошил волосы и смотрел за окно. Там, вспыхивая на лету солнечными жаркими огоньками, сыпалась капель, слепило синевой небо.
А ходики шагали себе, скупо отпуская гирьку, похожую на еловую шишку, и настало время собираться в школу. Сережа взял свой дряхлый, сморщившийся, без наугольников, портфель, сунул в него задачник и тетрадку с нерешенными примерами, глянул на расписание уроков и добавил к задачнику и тетрадке учебник английского языка, географию и химию. Для пятого урока — физкультуры — учебника не требовалось.
Он обул сыроватые, не просохли со вчерашнего дня, ботинки, натянул на плечи кургузенькое пальто, надвинул на лоб фуражку. На кухне была только Пелагея Баринова. Она варила что-то на керогазе и помешивала ложкой в кастрюле.
— Что, пошел? — спросила Пелагея. — Ну, поди-поди, дитятко, учись.
Сережа ничего ей не ответил, лишь усмехнулся: он в восьмом классе, а для нее все дитятко…
Нехотя, нога за ногу, Сережа спустился по лестнице, вышел на крыльцо и зажмурился, завертел головой, высвобождая из шарфа худую мальчишескую шею, сладко, долго потянул в себя чистый, пахнущий талой водой воздух. «Хорошо-то как, если бы… если бы не треклятая эта алгебра! И кто ее выдумал и зачем она нужна? Мне-то уж точно не понадобится, ну ее к бесу…»
Сережа открыл глаза, но осторожно, наполовину, чтобы не ослепнуть.
У разлившегося потока, который летом превращался в грязный ленивый ручей, кричали и бегали мальчишки. Когда-то и Сережа «пропадал на потоке» и домой приходил мокрый («Хоть выжимай!» — говорила мама), с воспаленным от неистового солнца лицом.
Сережа выбрался на позаплывший красной глиной кирпичный тротуар и бодрей зашагал по нему. Непривычное что-то было сегодня во всем. Возле больницы и школы навстречу Сереже непрерывно тянулся людской ручей. Шли явно с фабрики, но не вовремя шли: до смены еще не близко. Кроме того, непохоже было, чтобы все эти мужчины, женщины, парни и девушки возвращались после работы. От них не пахло цехом, многие несли в руках сумки с кульками, хлебом, сдобой, иные — бидоны с молоком.
Выложенная кирпичом пешеходная дорожка свернула в узкие сквозные дворы фабричных казарм. Странно, здесь встречных прохожих не было, да и попутных тоже. Дорожка повела вдоль тесового забора и — вдруг исчезла, растаяла под мутной, отблескивающей небесной синью водой. Сережа вскинул глаза и не узнал пустырь, на котором и поныне сажали картошку. Пустыря не было. От цепочки деревянных домов, обращенных лицом на Октябрьскую улицу, а огородами и дворами к пустырю, до самого фабричного забора расстилалась и бежала шелковыми складками вода. По ней медленно плыли ветки и мертвые сучья, соломенные вороха, впаянные в льдины, кусок ограды, связанный из дреколья, чья-то тесовая калитка, матрас с длинной прорехой, из которой рассыпался по воде слежавшийся серый орешек. Сережа присвистнул и сдвинул фуражку на затылок. Ну и дела! Вот что наделал нынче поток! Начисто отрезал дорогу в школу. Силища-то какая!.. Дальше, наперерез потоку, лежала река, вдоль которой тянулась узкоколейка, по ней со двора одной фабрики во двор другой сновал мотовоз, а вдоль узкоколейки проходила каменка. На пути потока, под каменкой, была заложена труба, через которую он вливался в реку. Но сегодня не различить было ни узкоколейку, ни каменку — сплошная вода, а за ней, в солнечном, влажном блеске темнеет деревянный мост, соединяющий Социалистическую улицу с Октябрьской, краснеют корпуса первой фабрики, а справа, кажется, прямо из воды выглядывают грязные, потные двухэтажные стены старых бань. Одно из двух: или забило трубу под каменкой льдом и мусором или, в это Сереже верилось почему-то больше, тесна оказалась она для такого потока. Может, поток давал сейчас понять людям, что жили возле и заложили под каменку для него трубу, в которую разве собака или кошка могла пролезть, что слишком дешево они его ценят, слишком уж привыкли к вялому, зарастающему лягушечьей икрой и тиной ручью.
…«Вот те на. Как же в школу-то пройти?»
Ответ на этот вопрос нашелся сразу. А жаль, ведь сам поток как будто помогал Сереже, как будто знал, что идет он в школу с нерешенными примерами, и трудился все утро, полнился вешними водами и, еще вчера клокотавший в своем обычном русле, сегодня далеко вышел из берегов.
«Молодец, — сказал Сережа потоку. — Но зря старался, брат. Люди идут через фабрику, вот так…» Переложив портфель в другую руку, он зашагал назад, к проходной. Двери и ворота ее были распахнуты настежь, через них в фабричный двор и со двора шли женщины в демисезонных пальто и платках, девушки в ярких, пестрых косынках, мужчины и парни в куртках и фуражках. Охранник стоял на самом пригреве, в пиджаке и рубашке, с открытой головой, сквозь седую щетину которой детски-розово просвечивала кожа.
— Проходь, проходь, — подбодрил он Сережу. — Нынче весь Нижний двор через нас идет…
Фабричная каменка шла сначала под горку, потом выравнивалась. Сережа, задирая голову, заглядывал в пыльные, в частых переплетах, высокие окна корпусов, но там ничего нельзя было разглядеть с ярко освещенной улицы, только тени какие-то да бледно-желтые огни. Корпуса густо, туго шумели, запах машинного масла, хлопковой пыли и дерева сочился из них во двор и мешался с весенними запахами подсыхающей земли и живой, теплой коры кленов и тополей, что стояли вдоль каменки. Где-то здесь мама, вот этой дорогой она ходит на работу и домой…
Миновав вторую, главную проходную, Сережа выбежал на мост и ощутил, как под ногами вздрагивает, качается деревянный настил. Вдоль перил моста теснились мальчишки, молоденькие работницы, мужчины; их голоса в шуме реки напоминали птичье чириканье и карканье. Сережа, хоть и спешил теперь, спешил, правда, нехотя, протиснулся к перилам, вцепился в них и замер, оцепенел. Под ним, так близко, что голова закружилась, неслась река — яростная, бешеная, сама на себя не похожая. Она вспухала блескучими коричневыми буграми и вдруг опадала, проваливалась, шипя обильной радужной пеной и булькая голодно вертящимися, затягивающими воронками.
— Что делается-то! — воскликнул у самого уха Сережи высокий,
