«Говорят, ты выходишь замуж за Тома Ганна?»
Женщины улыбаются и переглядываются. Я молчу. Вопросы продолжаются:
— Как твоя мать? Мы стали так редко ее видеть…
— Как у них с твоим отцом? Наверное, трудно жить с мужем, который почти все время пропадает на работе…
— У родителей все в порядке, — коротко отвечаю я, подходя к освободившейся колонке у большого куста.
Когда становится очевидно, что я больше не намерена с ними разговаривать, женщины отворачиваются от меня и продолжают сплетничать. Скорее всего, о пае. У них длинные языки. Но я завидую их дружбе. Те немногие девочки моего возраста, которых я знаю, практически все сидят под домашним арестом. Наверное, мало у кого мать придерживается таких же радикальных взглядов, как моя, позволяющая мне делать что вздумается.
Я присаживаюсь на корточки и стараюсь как можно быстрее перемыть посуду. На подносе нет маминой миски с голубыми драконами. Опять она ничего не ела!
Постепенно в мою душу закрадывается тревога, неуловимая, как ночном туман. Я пытаюсь дышать глубже, чтобы справиться с нарастающим страхом.
На то, чтобы окончить колледж Святой Клары, у меня уйдет не меньше трех лет. Потом мой бизнес на травяных чаях пойдет в гору — и я избавлю семью от каторжных работ, а Джек обязательно вырастет сильным и здоровым.
Я вынимаю из лотка посуду. Держа в руках стопку мисок, смотрю, как мутноватая вода омывает мои ноги. Возможно, мамины предсказания скоро снова станут востребованными и она повеселеет. Я не верю в злой рок, но верю в то, что смогу изменить к лучшему жизнь нашей семьи, и в частности — судьбу моей мамы, ожидающей зловещего конца.
Просто надо поймать это пресловутое перо жар-птицы.
Глава 4
Рассвет понедельника я встречаю с тяжелым камнем на душе, груз которого не уменьшается с приближением встречи с мистером дю Лаком.
Мама тщательно осматривает мое единственное платье, убирая все затяжки и катышки. Сегодня я буду выглядеть так же, как в пятницу. Только обувь выберу поудобнее: на плоской подошве. И шерстяные носочки надену.
Смочив слюной пальцы, мать заправляет боковые прядки волос мне за уши. Затем обеими руками сжимает мои широкие скулы — как бы советуя мне держать себя в узде.
Я пытаюсь отстраниться, но она держит крепко.
— Да, скулы у тебя мои. Они выдают в тебе отважного рулевого. Ты справишься даже без попутного ветра.
Она щурит свои и без того узкие глаза и долго смотрит на меня. Мой живот начинает тревожно урчать. Сегодня утром я слышала, как мама опять спорила с отцом.
— Отец все еще злится на меня? Мать наконец убирает руки.
— Пет. Он считает, что это я виновата, что ты так распустилась. Мол, я вырастила из тебя маленького сверчка, этакую заносчивую выскочку, которая думает, что может делать все что хочет и не видит краев.
Отец всегда называет мать сверчком, потому что у этих букашек нет ушей, а мать никогда не слушает отца. Вообще-то, мама считает, что у сверчков есть уши, только слышат они иначе.
— Прости, мам. Мне надо еще раз поговорить с ним?
— Нет, не стоит. Я сказала ему, что он никогда не сможет заставить дерево кумквата плодоносить грушами. Но можно помочь ему приносить самые вкусные кумкваты в мире.
— Мам, я что — кумкват?
— Нет, но ты прекрасное молодое деревце! Ну теперь иди и принеси какой-нибудь полезный плод.
Я развязываю веревку, служащую нам замком.
— Подожди, нельзя идти на встречу с пустыми руками!
Мать берет помело и совершает с ним круг почета по нашей комнате. Большое круглое помело — важный символ целостности нашей семьи.
— Вот это будет твоим подарком. Я прячу руки за спину:
— Мам, они не поймут.
И вообще, отцу пришлось вкалывать дополнительно целый день, чтобы купить помело. Отец никогда не отказывается приносить что-то в дар предкам, хотя это и противоречит догмам католицизма. В плане религии дары предкам — единственная точка соприкосновения моих родителей.
— Возьми, не спорь! — уговаривает мать, от напряжения выпячивая губу.
— Может, лучше апельсин? — Этот фрукт им хотя бы знаком…
— Нет, помело принесет больше удачи. — С этими словами она вкладывает его мне в руки и закрывает дверь.
Я тяжело вздыхаю. Ну разве можно спорить со сверчком?
Ноги слегка подкашиваются от волнения, но я иду вниз по Клэй-стрит, затем по Дюпон, мимо большой доски объявлений о вакансиях, возле которой толпятся люди в поисках хоть какой-то работы. Дальше прохожу через большой открытый рыбный рынок. Вот мистер Тонг раскладывает по корзинам блестящую голубоватую, еще шевелящую плавниками макрель с выпученными глазами.
— Вонг Мей-Си, у тебя все в порядке? Ты уже месяц не заходишь ко мне за окунем! — окликает он меня, почесывая подбородок с клокастой белой бородкой. — Я уж думал, тебя все-таки переманил этот девятипалый.
За следующим прилавком его брат-близнец торгует дандженесскими крабами, вылавливая их из бочек голыми руками и распихивая по металлическим сеткам. Однажды таким образом он лишился пальца, но сильно не расстроился, потому что, по его мнению, число девять приносит больше счастья, чем десятка.
— Или она просто не может смотреть на твое уродливое лицо, братец, на которое без слез и не взглянешь, — весело парирует он шутку брата.
— Отец в последнее время что-то разлюбил дары моря, — лгу я. — Хотя он думает, что это скоро пройдет.
На самом деле отец, как и прежде, очень любит рыбу. Но мы стали заменять ее тофу — так дешевле.
У мистера Тонга редкие зубы, поэтому он изрядно шепелявит:
— Может, дело в том, что твоя мать плохо готовит рыбу?
— Вот так ты и теряешь клиентов! — взрывается девятипалый близнец. — Ты же оскорбляешь их матерей!
Я быстро киваю им обоим и тороплюсь дальше, оставляя их подсмеиваться друг над другом. Мне предстоит пройти еще около трех миль, а часы на башне часовни Святой Марии уже бьют одиннадцать.
Как только я выхожу за пределы Чайна-тауна, дорога становится ровнее. Я делаю большой крюк, обходя темный сквер, но потом возвращаюсь на привычный маршрут — вдоль Юнион-сквер.
На стене одного из кирпичных домов висит поблекшая вывеска: «Лодочная станция, 15 центов/час, Голден-Гейт-парк». Когда мне было примерно столько лет, сколько сейчас Джеку, я уговорила отца сводить меня в этот парк покататься на лодке. В тот день у отца было хорошее настроение. Мы дошли до озера Стоу, расположенного в парке. Отец протянул десять центов работнику лодочной станции. А тот лишь ухмыльнулся и съязвил: «Обезьяны не умеют грести!»
В самом
