как волк, как архангел, сидя с Ипу на берегу илистого Теуза.
— Я тебя люблю, — сказал отец Иоанн, и, хотя он произнес это шепотом, мне почудилось, что я слышу победный трубный глас; звук этот звал меня от всего сердца и в то же время подтрунивал надо мной слегка и меня совсем не рассердил; может, я заслуживал, чтоб надо мной подтрунивали, если уж любят по-настоящему.
Я ощупью искал его руку, но он не захотел найти мою; никто не подает тебе руку именно в тот миг, когда она нужна, то есть ни раньше ни позже. Этому я научился на протяжении всей своей долгой жизни, но вот теперь мне больно; значит, я не смог привыкнуть.
— Я тебя люблю и страдаю, видя, что страдаешь ты… — Нет, не чувствовалось, что он страдает, напротив, сквозило удовлетворение, что он нащупал что-то, не знаю что. — Я хочу помочь тебе, молюсь за твой покой. Скажи мне, что с тобой?
— Отец Иоанн, — ответил я, набрал в грудь воздуху. — Я убил.
Епитрахиль взлетела над моей головой; тонкие пальцы отца Иоанна вцепились в мою рубашку, поднимая меня вровень с его лицом.
Меня душил смех; он изменился в лице и был теперь похож на кого угодно: на господина нотариуса, на нищего, на пьяного охотника, на раба (но не на Фридриха!). Перед таким человеком я не мог стоять на коленях, я поднялся, застонал тихонько, жалобно, потер поясницу. Он смотрел на меня с презрением и брезгливостью; изо всех сил старался, чтоб я почувствовал его презрение и брезгливость; но он был далеко, думал об ужине, о холодном пиве из колодца, и тогда я понял, что снова победил его. А я отдал бы все на свете, чтобы он победил меня…
— Это было… во время бомбежки, — начал я своим неприятным голосом, глядя на него при этом простодушными, как трава, глазами. — Я проходил через парк. Знаете, где убежище. Там упали бомбы.
— Упали, — поправил отец Иоанн.
— Были полно убитых.
— Было полно убитых, — сказал отец Иоанн и пододвинулся, чтобы я сел рядом. Кресло было достаточно широкое, мы прижались друг к другу, и, чтобы было удобнее, он обнял меня.
— Я побежал к дому. Хотел увидеть, если он… если она…
— Оставь, — сказал он нетерпеливо. — Оставь это-о-о…
— Но я хотел видеть, жив ли он! — крикнул я в ярости. И, тут же успокоившись, продолжал: — Было полно убитых. С вывернутыми внутренностями. Валялись на траве. Пахли едой, которую ели утром. И женщина. Толстая. Раздетая, в лиловом теплом белье. Видна была кожа. Желтая. В мурашках. Текла кровь, впитывалась в землю. Была в мурашках, вроде гусиной кожи. Еще жила. Пыхтела, будто смеялась. Было странно, что не может подняться. Искала что-то пальцами. А я бросился оттуда. Может, никто не пришел и не спас ее… Так что, если подумать хорошенько, я виноват в ее смерти, разве не так, отец Иоанн?
Он рассмеялся коротко, полной грудью и поцеловал меня.
— Господи боже мой, — сказал он. — Господи боже мой.
И вдруг нахмурился, наморщил лоб.
— Глупости, — сказал он жестко. И ущипнул мне руку, зло, по-женски. Потом снова прикрыл епитрахилью и спросил странным теплым голосом, высушивающим слова, раскладывающим их на солнце, как шкуру барашка: — Почему ты нас не любишь? Скажи сейчас мне как на духу. И не лги. Не лги больше!
Я смертельно заскучал, так что и в голову не приходило врать. Вранье дает тебе мгновенную, огромную, острую радость, но потом чувствуешь себя выжатым как лимон и дивишься, к чему все это.
— Не могу, отец Иоанн. Не могу я вас любить. Вы слишком хорошие! Такие хорошие, как не может быть на самом деле. Так не пойдет, понимаете?
И все началось сначала; он сдернул черную тряпку с моей головы, схватил меня, стиснул коленями, приближая свое лицо к моему, пока у меня не зарябило в глазах.
— Слушай! Не думай, что выкрутишься! Я с тебя глаз не спущу! Сделаю из тебя человека, знай… сделаю…
И тут яростно заскрипела церковная дверь, стукнулась тяжело о стену, и сестра моя Маргарета закричала чужим, высоким, надломленным и бесстыдным голосом, похожим на голос бабы Фогмегаи, когда она, пьяная, орет похабные песни на всю улицу:
— Ио-о-онел! Ио-о-онел! Иди быстрей! Беда!
Отец Иоанн забыл меня, оттолкнул, сбросил облачение и выбежал вон.
Я остался один; смеясь, перекрестился, взял со скамьи свой парабеллум и вышел на улицу, где было так много солнца, что я затосковал по Ипу.
4
Я стоял посреди широкого, залитого светом двора и проклинал себя. Омерзение пришло неожиданно, как икота; я был себе противен, мне опротивело мое нескладное тело с узловатыми коленями и локтями, мой терпкий пот, который разъедал подмышки и ступни.
Сквозь сжатые зубы я требовал ответа у всевышнего; я не знал, что он задумал, сотворив меня столь вместительным, словно огромный горшок, в котором нельзя изготовить одно блюдо, туда надо кинуть все, что припасено на месяцы: сахар и соль, белую муку и гогошары с уксусом; ничего нельзя выбрать, а голод растет при виде кипящих отбросов… Да, в этот момент я замечал все и ничего не мог выбрать; на улице, у ворот, остановилась военная машина «хорхь»; шофер, голый до пояса, с непонятным остервенением грыз ногти; он не выключил мотор, и от его тарахтения стало еще жарче; в то же время я боялся собаки, боялся двора, посреди которого стоял; земля была выжженная, белая, в черных трещинах, под ее тонкой коркой что-то угрожающе бурлило, кипело, клокотало, и мы не знали, что происходит; потом двор сдвинулся с места, забор и дом навалились на меня с двух сторон, сжали, сдавили; небо скрылось, обезглавленное, за трухлявыми крышами, где хрипели голуби.
Зря я напрягаю плечи, зря пытаюсь выдержать. Знаю: ничего из меня не выйдет, никогда страстно не полюбит меня женщина, никогда я не стану Поэтом; этот полдень — мой враг, и я скоро умру. Не с автоматом в руке, не верхом на коне с саблей, сверкающей, как белый цветок; я умру, снедаемый лихорадкой, в бреду, и от меня останется на подушке лишь большое серое пятно.
— Поди сюда, — услышал я хриплый голос Ипу из летней кухни, и все эти неожиданные мысли вдруг разом отлетели, ослепшие и испуганные, потому что, пока живет на свете Ипу, со мной ничего не случится. Я позабочусь о том, чтоб он жил очень долго, я достану ему самые невероятные лекарства, да и, кроме всего,
