взрослая жизнь. Забирая диплом из деканата, я сорвала телефон с доски с вакансиями. Куда-то, я даже не вникала куда, требовался курьер. Работа в центре. Вот и взрослое дело. Я ни секунды не думала о том, зачем мне работа в центре, и почему бы с красным дипломом не поискать что-нибудь стоящее. Я положила обрывок с телефоном в карман. У меня появился выбор, он приятно грел душу. Позвоню, на днях.
В понедельник вечером бабушка вдруг села в кровати и осмотрелась.
– Сеня, – позвала она, – Сеня, иди сюда.
– Иду, иду, Сима Борисовна, – заторопился папа.
Бабушка заговорила, впервые за месяц. Мы с мамой тоже поспешили следом.
– Сенечка, – бабушка взяла папу за руку. – Ты уж меня прости.
Она помолчала. Он – тоже.
– Я не знала, какой ты хороший. Жанне повезло с тобой.
– Ну, что вы, Сима Борисовна, – папа скромно улыбнулся, – вам не за что извиняться.
– Есть! И ты, Жанна, иди сюда. Прости меня, доченька.
Первый раз назвала маму доченькой. Мама, конечно, заревела.
– Мамочка, ну что ты!?
– И ты, Леночка, прости. Ты абсолютно нормальная.
– Бабушка, ну зачем?
– Простите меня, – еще раз повторила бабушка.
Мы стояли потрясенные. Слово «прости» мы не слышали от бабушки до этого ни разу, причем мы сами его тоже никогда не употребляли. Жизнь жестока и не справедлива, а мы – лишь пешки. За что извиняться?
Бабушка смотрела на нас прежними ясными зоркими глазами.
– Дайте мне поесть, – сказала бабушка. – Есть нормальная еда, а не эти каши?
Мы засуетились, родители понеслись на кухню, к счастью, там оказалась булка, а колбаса и кетчуп, свидетели былых бабушкиных пиров, еще хранились в ее персональном холодильнике.
– И телевизор мне включите, а то скучно.
Мы в тот вечер засыпали счастливыми, впервые за последний месяц.
Бабушка вернулась. Теперь пойдет на поправку.
Бабушка умерла на следующее утро, 27 мая.
Вечером был салют на День города.
Бабушка и город встретились не в лучших обстоятельствах. В 1945 году. Измученный, разрушенный, но непобежденный город и обглоданная войной, выжившая бабушка. Они прильнули друг к другу, как сироты, и остались вместе. Теперь у бабушки и города появилась общая дата.
Бабушка отошла тихо и величественно. Смерь вообще величественна. Находясь рядом, ты это понимаешь. По большому счету, только рождение и смерть достойны внимания, и оба эти события неизбежны. И оба несут в одном другое.
И наступила тишина.
Самая оглушительная тишина на свете.
Запись в блокноте:
Сначала бабушка была размером с весь мир, потом она уменьшилась до квартиры, потом стала размером с комнату, а потом стала фотографией 9х13.
Вот и все.
Был человек, и нет человека.
В тот раз бабушка осталась мной довольна
Раздавленная и оглушенная тишиной, я, впервые в жизни, поняла, что это тот удар, после которого я не встану. На моей груди лежал неподъемный камень. Меня придавило к постели с видом на ковер. И я осталась лежать. Идти было некуда.
Родителям оказалось легче, их поглотили похоронные хлопоты. Они убегали уже с утра. Я лежала в пустой квартире, в которой сквозь пыль плясали солнечные зайчики.
Так прошло три бесконечных дня.
А ночью на третий день ко мне пришла бабушка.
Мы встретились в бревенчатом доме. Бабушка была здорова и на ногах.
У меня сразу отлегло. Какое счастье! Все эти три дня и месяц до них – просто страшный сон.
– Я на месте, – сказала бабушка. – У меня все хорошо, меня встретили, и у меня ничего не болит.
– Бабушка, пойдем домой! – позвала я.
– Я должна остаться тут, – ответила бабушка. – Я буду помогать тебе с ребенком.
– У меня нет ребенка, бабушка, – удивилась я.
– Будет, – сказала бабушка. – Будет девочка, и я буду помогать.
После этого бабушка вышла из дома и пошла по зеленому газону к тропинке, там ее ждал мужчина, которого я никогда раньше не видела, ни в жизни, ни в ее бордовом бархатном альбоме с фотографиями. Я хотела бежать следом, но бабушка остановила меня: «Тебе сюда нельзя».
Они с мужчиной ушли. Только тут я заметила, что в бревенчатом доме нет дверей и окон. Я стала задыхаться и искать выход, но его не было. Я чувствовала, что если не выберусь – мне конец. Я вцепилась руками в бревна и просунула пальцы в щель между ними, так, в след за пальцами, я пролезла наружу. Я проснулась.
Камня на груди больше не было. Солнечные зайчики плясали на пыльных шкафах.
– Мама, – я пошла в их с папой комнату, – бабушка приходила.
Мама сидела на кровати, заспанная, помятая, несчастная и смотрела с недоверием. «Тронулась, наверное», – читалось в ее взгляде. Но на словах мама, как обычно, сдержалась и сказала не то, что думала:
– Бабушка приходила? Как хорошо. Что-нибудь говорила?
Я уже без энтузиазма передала наш разговор. Ясно было, что мама и слову не поверила.
Но моя боль прошла. Полностью. Я видела бабушку, она никуда не делась, по-прежнему рядом. Я могла жить дальше. Я не знаю, как выжила мама, с нее камень никто не снимал, но с другой стороны, бабушка учила ее безропотно и стойко таскать на себе свои камни, и с детства готовила ее к своей смерти.
Непонятно как, но про бабушкину смерть сразу все узнали. Телефон разрывался. Все приносили соболезнования. Мама со всеми разговаривала. Бабушка вырастила ее настоящим воином. В этих разговорах у мамы ни разу не дрогнул голос.
– Да, умерла. Да, не мучилась. Да, в своей постели. Да, ничего не нужно. Да, спасибо.
Позвонила и Любовь Михайловна, та самая «доченька», которая не взяла бабушку в лагерь.
– Да, умерла. Да, не мучилась. Да, в своей постели. Да, ничего не нужно. Да, спасибо.
– Жанночка…, я переживаю, она ушла с обидой. Не простила меня.
– Вы хотите, чтобы я вас простила вместо нее? – ледяным тоном спросила мама.
– Симочки Борисовны больше нет.
– Нет. И вам с этим жить. Я вас за нее простить не могу.
Мама
