оружие тускло поблескивало, как дерево ценной породы: три винтовки со штыками, автомат «шмайсер», бинокль, две продырявленные каски, зеленая офицерская шинель, вся в пятнах засохшей крови.
— Автомат, — сказал я. — Я беру автомат. А ты — будешь врагом.
— Хорошо, — сказал Ипу и протянул мне автомат. Сам он взял винтовку, быстро осмотрел ее, вытер штык пучком желтой травы, и лезвие сверкнуло остро и ядовито; я почувствовал его в животе, как холодное жало.
— Возьми каску, — сказал Ипу. — Мне она не нужна. Хе-хе, — засмеялся он, — держись! — И исчез; какое-то время я слышал, как он пробирается через кукурузу; потом меня охватил страх.
Это был страх такой же острый, как наслаждение, только более длительный; потом он стал болезненным; мне не было стыдно, но и привыкнуть к нему я не хотел.
Пополз и я, отыскивая местечко поудобнее, откуда можно увидеть врага; вот-вот он кинется в атаку, озверевший с перепою, дико вскрикивая и топча трупы врагов, зарубленных на бегу.
Понятия не имею, как я буду жить без оружия, когда наступит мир, не могу себе представить, как брошу его к ногам победителя, вымаливая у него улыбку, зная, что он может сделать все, что ему вздумается, с моей женщиной, со мной только потому, что я не в силах ответить ему, как подобает мужчине.
Я говорил с Ипу об этом, и мы решили: кто бы ни стал победителем, мы уйдем вместе в горы и будем сражаться там до конца.
Солнце раскаляет мою продырявленную стальную каску. Я лежу в маленькой ложбине, припав всем телом к земле, сотрясаемый дрожью: все вокруг враждебно мне — тишина и шорохи, глупые птицы, метелки кукурузы, ясное небо. Мне нельзя двигаться — мои товарищи убьют меня, если я выдам позиции. Они простые ребята и хотят как можно быстрее покончить со всем этим и вернуться домой. Мне некуда возвращаться, и все же я не хочу умирать…
Я вздрагиваю. Нет, ничего: враг еще не перешел в наступление. Теперь я завидую ему, хочу быть на его месте. На его месте и здесь. Пусть никто не победит, лучше отложить все на другой раз. Когда будем более подготовлены, спокойны и уверены в себе. Почему же он не начинает? Если это еще продлится, я не выдержу, встану, сдамся — и мы пойдем на рыбалку. Странно, почему Ипу решил, что мы поймаем его сегодня? С весны мы бросаем приманку под зловещее черное бревно, кишащее древесными червями; я слышал, как он шлепает по илистому дну, как жадно ест, как скользит, слюнявый, черный, взбаламучивая ту стоячую воду, где никто никогда не купается; она мне спится всякий раз, когда я простужаюсь и у меня жар. Тогда «мои» оставляют меня в покое; я слышу, как, повеселевшие, быстрые, ходят они по комнатам, и голоса у них чистые и ясные; они думают, конечно, что я умираю, потому-то и оставляют меня в покое; разрешают Ипу сидеть со мной весь день, он приходит и поздно вечером, когда они ложатся спать, и сидит до утра, и мы играем. Мы играем в Наполеона Бонапарта, французского императора.
Я говорю:
— Теперь ты русский царь. И говоришь: «Наполеон, ты разбил меня под Аустерлицем и Йеной, под Маренго и Ваграмом, но, если ты осмелишься напасть на меня в моем доме, нагрянет страшная зима, и ты лишишься всех гренадеров…»
— Да, — кивает Ипу. — Говорю.
— Теперь я Наполеон. И я говорю: «Царь, я не боюсь зимы. Не успеют ударить первые заморозки, как ты приползешь ко мне на коленях и будешь умолять, чтоб я простил тебя, потому что ни зима, ни твои казаки не смогут сломить Наполеона, императора Франции. Меня».
— Да, — говорит Ипу, — так говоришь.
…И начинается война. С радостными воплями несутся всадники, размахивают саблями, поле все в белых взрывах, как в клочьях ваты, раздаются жалобы раненых и моя, Наполеона, команда… Мы мчимся со штыками наперевес, взбираемся на редуты, выдергиваем знамена, поджигаем села, уводим по дорогам в плен мужчин и женщин, спим на снегу… И — не двигаемся: Ипу сидит на стуле, сложив на коленях руки, с горящими глазами; я лежу на кровати, натянув до подбородка шерстяное одеяло.
Мы играем во все, во что хотим: в подводную лодку «Докс», в княжну Тараканову, в Авраама Янку, в Децебала, в исследователей Северного полюса, в охотников джунглей, пока Ипу не засыпает незаметно, спокойно, будто умирает, а я счастлив, что ночь такая длинная и я болен.
— …Ты убит! — раздается голос врага за спиной, и я чувствую в боку холодное острие штыка. Как всегда, Ипу пробрался незаметно, окружил мое подразделение, и теперь я в его власти. Он радостно смеется, открыв беззубый рот; стоит раскорячившись, с винтовкой наперевес.
Я подымаюсь, отряхиваюсь, прикладываю два пальца к виску: «Бам!» — как подкошенный валюсь на землю. Я застрелился. Командир не может пережить позора, не может сдаться в плен.
Ипу собирает оружие, складывает его в укрытии, опускает крышку, засыпает землей и травой, потом берет меня за руку, и мы идем туда, к желтой полоске воды, и, чем ближе мы к ней, тем легче, неслышнее наши шаги; мы смотрим внимательно, изучаем каждый изгиб, каждую волну, каждый всплеск; глядим, откуда дует ветер, откуда светит солнце, следим, чтоб тень наша вдруг не упала на воду.
— Правда, поймаем его? — спрашиваю я, и дрожь пробегает по моей вспотевшей спине.
— Да, — говорит Ипу грустно. — Да. Настало время.
И вот мы на месте.
Здесь растет старая ива, и под ветвями ее, раскинувшимися над водой, сонно дремлет черный омут. У него нет дна, влажная эта пасть уходит вглубь, проходит сквозь весь земной шар и снова открывается на другом его конце, бог знает в какой стране, и, может, там, на краю ее, стоят сейчас старик и ребенок. И может, там старик уже решил, что настало время. Поэтому надо спешить, чтоб опередить его.
Ипу достает моток веревки, леску, сплетенную из конского волоса, привязывает к ней большой черный крючок.
«На что будем ловить?» — спрашиваю я одними глазами.
Я сижу съежившись возле ивы, мне холодно, послеполуденное осеннее солнце не греет, в нем — только я один знаю это — леденящая зимняя стужа и умирание света.
— На медведку.
Он открывает красную коробочку от чая, где возятся, наползают друг на друга толстые жуки, собранные сегодня утром в навозной куче.
— А что было бы, — шепчу я, — если б медведки были огромные, как быки?
— Ничего, — говорит Ипу, — ловили бы на нас рыбу. Насаживали бы нас на крючки и
