Андреевский кавалер, прекрасно даже сказал по этому случаю, что «на событие 2 апреля надо смотреть как на второе предостережение абсолютному режиму».
– «Предостережение» в чем? и почему «второе»?
– Первое – Каракозов, – прошептал Петр Капитонович, – a «в чем» (и он покровительственно усмехнулся опять) понимается само собою… У нас об этом именно был очень интересный разговор в клубе. Играем, мы: Basile Шастунов – в должности шталмейстера, – объяснил он в скобках, – Михаил Иваныч Лупов, генерал-адъютант, статс-секретарь Мольский и я. На втором роббере подходит к нам барон Фицгейм – александровский кавалер – и говорит: «я»…
Борис Васильевич, поглядев на часы, поднялся с места.
– Вы докончите нам интересный ваш рассказ за столом, – учтиво сказал он, – четыре часа, мы в деревне обедаем рано.
Граф поспешно поднялся в свою очередь, галантерейно шаркнув и склоняя голову набок…
Хозяин направился первый к двери, указывая ему дорогу. Остальные потянулись за ними.
Последним шел Пужбольский, пресерьезно взбешенный, и ругался сквозь зубы, что было мочи, по адресу «de ce comte pour rire»[70]34.
– Oh l’enimal, le cuistre35, le чиновник! Я бы на месте Троекурова к черту его посылал, a он его обедать приглашивал, и он будет нам свои писарские глупости отмочить!..
XI
В столовой собрался весь тот же знакомый уже читателю круг домочадцев Всесвятского, окружавших вместе с хозяйкою и ее дочерью только что прибывшего нового гостя, человека лет двадцати шести, одутловатого и отъевшегося, как купчик из Зарядья, и с совершенно купецким пошибом наружности и приемов, хотя он и видимо тщился изображать собою то, что французы называют 1-fine fleur d’élégance. Подстриженные à la Capoul-1 волосы; отложные, длинными мысками спускавшиеся на белый пластрон рубашки воротнички (он был во фраке и белом галстуке), над которыми гораздо более, чем нужно, выставлялась жирная белая шея; улыбочки сердечком и вылощенные пудрой ногти сдобных рук, которыми он то и дело проводил по рыжеватой продушенной илан-илангом бородке, свидетельствовали прежде всего о необыкновенно лестном мнении, которое внушала ему его собственная особа, a затем и о непреклонном желании внушить о себе такое же мнение в этом доме.
Степан Гаврилович Острометов принадлежал к породе тех фонвизинских недорослей, тип которых, постепенно изменяясь во внешних чертах с течением десятилетий, отделяющих нас от века Екатерины, и прилаживаясь к «требованиям времени», остается по сущности все тем же и в наши блаженные дни. Сын богатой, взбалмошной и не отличавшейся избытком нравственных правил матери, это был ничему серьезно не учившийся, нигде не успевший кончить курса и ни на что дельное не пригодный малый с огромными претензиями на «шик» и «эффект», – в чем, как известно, выражается, увы! весь духовный идеал современного человечества. Он не был лишен своего рода даровитости, владел большою памятью, пел звучно мягким баритоном разухабистый репертуар «стрельненских цыган» с надлежащими придыханиями, присвистами и притопываниями, сыпал рифмами как бисером, уснащая ими самодельные куплеты на мотивы всяких «Маленьких Фаустов», «Зеленых островов»2 и иных классических произведений опереточной музы. Он вылепливал при этом из воска или глины всякие «пикантные» женские головки, рисовал карикатуры, выкрадывая мотивы их из старого «Musée Philippon»3, и «занимался египтологией», то есть покупал всякие трактующие об Египте дорогие издания с рисунками и атласами, приобрел «подлинную» мумию и вздевал на голову по утрам какой-то ржавый чугунный горшок, который выдавал за приобретенный им будто бы ценою золота в Булакском музее подлинный шлем Рамзеса II. В силу этих данных Острометов почитал себя не в шутку «артистом», и даже большим артистом, талантам которого удивился бы несомненно мир, если б его «боярский род» дозволил ему явить их «пред толпою». В это свое боярство Острометов верил так же искренно, как и в свою артистичность, хотя в действительности выходило, что изо всех его именитых предков известен был лишь один его дед, беспощадный кулак и ростовщик, успевший всякими неправдами «от двухсот душ нажить целые пять тысяч», как выражались местные старожилы, и пять или шесть заложенных ему и просроченных платежом домов в Москве, a артистичность сводилась на мелкотщеславную, увлекающуюся à froid4, неустойчивую и лживую актерскую натуру… Он в прошлом году лишился матери и приехал на весну в унаследованное им от нее имение Борисово, верстах в 12 от Всесвятского, навезя с собой туда целую компанию непризнанных поэтиков, печатавших произведения свои в московских мелких листках по 7 копеек за стих, учеников консерватории с сомнительным голосом и провинциальных актеров, не добившихся ангажемента. Всё это пило, ело, скакало по полям на рабочих лошадях, голосило опереточные арии, било посуду, нахлеставшись ликером, и состояло с хозяином в тех «амикошонских» отношениях, которые возможны между людьми только в наше просвещенное время и при той убогой доле воспитанности, какая дается девяти десятым нашего теперешнего так называемого «интеллигентного» общества. Степан Гаврилович, или, как называла его компания, «Степа Говорилов», словно в благовонном масле купался в этом море гама, сиплого смеха, цинических разговоров и заискивающей лести под замаскированною грубостью выражений. Он чувствовал себя орлом, парящим над этим стадом «умственного пролетариата», и считал нужным поражать его каждый день новыми доказательствами изобретательности своего «художественного» воображения. Он выходил утром в столовую, куда собиралась завтракать компания, облеченный с ног до головы в старобоярскую одежду, в парчевом охабне и аксамитовом полукафтанье5, в желтых кожаных сапогах и высокой собольей шапке, садился к столу и, треснув пятерней по спине соседа, говорил ему: «А плесни-ка мне щецъ, парень!..» A на другой день вылетал испанцем, в коротких штанах и цветной сетке севильскаго цирюльника на голове, с гитарой в руке и со свежеиспеченною серенадой на мотив «Мандолинаты»6… Он нисколько не стеснялся являть себя во всем шутовстве этих переодеваний и по окрестным селам и деревням на тройке грохочущих бубенцами лошадей или верхом на лошади, увешанной яркими кистями и золочеными бляхами какого-то «мароккского» конского прибора. Крестьянские бабы высыпали с хохотом на улицу поглазеть на невиданное зрелище; босоногие мальчишки стремительно бежали за ним, визжа от удовольствия и указывая на него пальцами, но Степа нисколько этим не возмущался. Он с торжествующею улыбкой медленно проезжал мимо курных изб печальной родины под своим испанским sombrero, в полном сознании своих неотъемлемых прав на общее внимание: каков, мол, ни на есть и хоть бы пред мужичьем, a все же шик…
Но в один недавний прекрасный день Степа «Говорилов» предстал пред сонм своих гостей в новом и нежданном воплощении. Он вышел к завтраку в безукоризненном утреннем туалете наших
