едва успевал бегать от шурфа к шурфу, отмечая находки на плане. Планшет рвался у него из рук, миллиметровка пузырилась на ветру, отчего карандаш задирал бумагу, и он испортил несколько листов, пока наконец не догадался закрепить ее бельевыми прищепками. В перерыве он выволок из фургона тяжелый деревянный штатив, установил и настроил нивелир, а потом снова бросился к ближайшему шурфу, откуда показалась призывающая рука Жеребилова.
К полудню в салоне «Археобуса» стояло уже два черных пластиковых мешка с материалом.
2
Табунщиков и Бобышев сидели на пригорке, с вялым послеобеденным равнодушием разглядывая поляну и ее окрестности. Остальные уже разбрелись по местам, но было видно только Жеребилова – шурфы Германа и Володи заслонял кустарник. Ветер к этому времени несколько поутих, и в воздухе стал различим запах болотной гнильцы, поднимавшийся от камышовых зарослей.
– Что, думаешь, теперь нефтяники трубу свою подвинут? – спросил Табунщиков апатично.
– Может, и подвинут, – лениво ответил Бобышев. – Или сделают прокол и пустят ее на глубине, ниже охранного слоя. Нам-то что? Наше дело границы найти, а дальше уже их забота.
Табунщиков хмуро посмотрел на небо. Лицо его выражало страдание.
– Голова у меня трещит, Андрей Алексеич. Не к добру это.
– В аптечке есть аспирин.
– Да я не к тому! Она у меня перед дождем всегда трещит. Как бы не полило.
– По прогнозу на сегодня-завтра сухо. Только с четверга небольшой дождь.
– Знаю я твои прогнозы…
Места вокруг лежали безлюдные, и поэтому когда вдали показался человек, оба сразу его заметили. Он появился со стороны лощины, которую, очевидно, только что пересек, и, опираясь на палку, резво мелькавшую в его руке, двинулся им навстречу. Увидев людей, незнакомец помедлил секунду, вгляделся, но направления не изменил и даже как будто прибавил шагу.
Бобышев поднял бровь.
– Кто бы это?
– Может, хозяин поля?
В экспедициях им регулярно приходилось иметь дело с владельцами земельных участков, где велась разведка. Встречи эти не всегда проходили гладко, особенно в тех случаях, когда хозяин не был вовремя оповещен о приезде археологов. Узнав, что на его земле расположились чужаки, с неясными целями да еще и в камуфляже, разгневанный фермер являлся перед командой, нередко с собакой и ружьецом, а иногда и с подкреплением в лице родственников и односельчан, и грозно надувал усы: по какому праву копаете? По счастью, при себе у команды всегда имелась разрешительная бумага с министерским гербом и печатью – вид ее обычно действовал отрезвляюще.
– Да ну, хозяин. Бродяга какой-то.
Действительно, вид незнакомца наводил на такую мысль. Минуту спустя, когда он подошел ближе, глазастый Бобышев, а следом и Табунщиков лишь укрепились в этом мнении. Одет он был в брезентовую куртку горчичного цвета, такие же брюки и полосатую вязаную шапочку петушком – все было очень линялое и поношенное, чуть ли не советских времен. Ноги его, обутые в рыжие ботинки, от колена до щиколотки были туго перехвачены обмотками. За спиной у него покачивался вещмешок с самодельными тряпичными лямками.
Проходя мимо шурфа Табунщикова, незнакомец задержался и поглядел вниз. Затем, бойко работая палкой, поднялся на пригорок, приветственно кивнул сидящим и мягко опустился на траву.
– Доброго здоровичка! Сигареткой не угостите?
Бродяге было крепко за пятьдесят – в выбивавшихся из-под шапки рыжевато-русых волосах блестели нити седины, кожа вокруг глаз была изрыта мелкой сеткой морщин. Лицо, впрочем, гладко выбритое и трезвое, маленькие серые глазки смотрели прозорливо.
Бобышев молча протянул ему сигарету. Не дождавшись зажигалки, тот пошуршал коробком, чиркнул и закурил. Глаза его, лучась на ветру, с любопытством ощупывали ложбину. «Только спроси мне про золотого коня» – сердито прошептал Табунщиков.
– Что это, как будто могилка у вас? – спросил бродяга, смакуя сигаретку.
– Не могилка. Шурф, – бесцветно ответил Бобышев.
– А! Так вы геологи, стало быть. Знаю. Слыхал.
От бродяги исходил затхлый душок, но не тот резкий и тошнотворный, какой обычно исходит от городских бомжей, а что-то легкое, степное: смесь ароматов дыма, прелых листьев и речной тины. Примечательна была его клюка, вырезанная из толстой ветки орешника, настоящий страннический посох, крепкий и шишковатый – должно быть, именно такие были когда-то в ходу у пилигримов и пастухов. Вся поверхность его, за исключением рукояти, обмотанной для удобства пеньковым шнуром, слегка лоснилась, как бы отполированная, и этот блеск, очевидно, приобрела за годы скитаний. Но особенно любопытны были надписи, которые его покрывали. Часть из них была сделана синей шариковой ручкой, часть вырезана ножом – те и другие без большого искусства. Надписи эти при ближайшем рассмотрении оказались названиями городов – вероятно, тех, которые хозяин посоха посетил на своем веку. Среди прочих угадывались «Тула», «Воронеж», «Камышин», «Павловск», «Ливны», «Калач-на-Дону». Некоторые, полустершиеся, едва читались: «…ополь», «…ахань», «…тубинск», «…луга», «…чегодск».
– Руду это хорошо, если найти, – заметил бродяга, приняв тишину за согласие. – Молибден, например, или еще чего. Для государства полезно. Нефть, опять же… Хром, я слыхал, в броню добавляют, для прочности.
Глаза его довольно щурились при каждой затяжке. «Вкусная сигаретка! – как бы мурлыкали они. – Ах, вкусная!».
– Да только не стоит землю без лишней надобности копать, так я вам скажу.
– Почему? – спросил Бобышев равнодушно.
– А потому… Потревожить можно чего. Говорят, в степи дух великой войны зарыт. Легенда такая, мне еще дед мой рассказывал. А где зарыт – неизвестно. Вдруг выкопаете невзначай?
– Тебя забыли спросить, – вставил Табунщиков.
– А что, я человек маленький, – не обиделся бродяга. – За что купил, за то и продаю. Да только знаете, дыма без огня не бывает. Про Тамерлана слыхали? Говорят, как его гробницу в сорок первом вскрыли, так война с немцами и началась.
– Шел бы ты отсюда, умник, – посулил Табунщиков.
– Я-то?
– Ты-то. В Монголии твой Тамерлан. Там свои басни рассказывай.
– А что, я и пойду, – бродяга поднялся и загасил ботинком окурок. – Спасибо за сигаретку. Да только поаккуратнее все-таки с землей. Всякое в ней водится, разное. Ну, до свиданьица.
Подхватив посох, он поправил за плечами мешок и той же торопкой, семенящей походкой двинулся дальше, в сторону холма. От посоха на земле оставались круглые следы.
– Ишь, шастают, – буркнул Табунщиков, оглянувшись.
В эту минуту из-за кустарника показался Володя и, приволакивая тяжелые от земли ботинки, направился к ним. К полудню в пылу работы все уже поснимали куртки, и только он был по-прежнему одет в бушлат. Похоже, он заболевал – так, по крайней мере, казалось по зябкому излому его плеч. Был он задумчив и как будто опечален чем-то.
– Иди погрейся в машину, Володя! – крикнул Бобышев.
Но тот покачал головой и отозвался, не доходя до
