«неприлично», находил он, радовавшегося выпадавшей ему доле участия в предстоящей дуэли.
– Ну вот и устроили все отличнейшим образом, Степа, – заговорил, действительно будто ног под собою от удовольствия не чувствовал, «Плеша», возвращаясь в кабинет, – мы сейчас положили с этим господином, что мне нечего оставаться у тебя теперь ночевать, a непременно надо ехать скорее к себе, где у меня пистолеты, чтобы попасть утром рано-рано к Кондратью.
Вот пистолеты уж блеснули,
Гремит о шомпол молоток, —
вспомнил из Онегина Степа и ухмыльнулся трагическою усмешкой.
– Тебе это, кажется, большое удовольствие доставляет? – проговорил он с некоторою язвительностю.
– Что же, Степа, – возразил ему на это тот, осклабляясь в свою очередь широкою, счастливою улыбкой, – я очень рад действительно сослужить тебе службу… Ведь это весело, Степа, знаешь!
– Весело! – глухо, по-театральному, отозвался Острометов.
– Конечно, храбрость свою испытаешь… То есть нервы, хотел я сказать, потому что собственно храбрости никакой нет на свете, a только нервы; это нам физиология доказывает, – с профессорскою важностью пояснил Плеханов.
Степа даже с некоторым изумлением поглядел на него:
– Эх ты, Ахилл!.. A у самого тебя нервы есть или нет, как ты думаешь?
– A не знаю, право, не думал никогда… Кажется, нет, – добродушно рассмеялся он, – мне все равно.
– Все равно то есть, жить или умереть?
– Конечно… Нет, вот я тебе расскажу, случай был один, когда я служил в полку, – вспомнил вдруг «отставной унтер-офицер», – мы вот так вечером раз сидели на квартире у одного из наших вольноопределяющихся. Славный такой малый, звали его Пеструшкин, не бедный был и веселый такой, душа общества мы его все звали. И вот именно об этом самом, о храбрости, пошел у нас разговор. И кто-то тут сказал, что все же для каждого должна быть смерть хоть немножко страшна. А Пеструшкин говорит на это: «А вот я, – говорит, – ни чуточки ее не боюсь; скажи мне кто-нибудь хоть сейчас застрелиться, я так и сделаю»… А у нас был другой вольноопределяющийся, Шефельсон, из крещеных евреев, – и жид же, я тебе скажу, жид! – он и говорит Пеструшкину: «Так вы, может, застрелитесь от того, что у вас денег нет?» – и смеется, знаешь, так глупо… А Пеструшкин вынул из кармана конверт и вытащил из него деньги – он только утром получил с почты – триста рублей было: «Ошиблись, – говорит, – вот, видите». Жид и расхохотался: «Ну, – говорит, – теперь, значит, вы ни за что не застрелитесь». – «Пари?..»
– Это, то есть, кто же, жид предложил? – спросил Острометов, сильно заинтересованный рассказом.
– Нет, сам Пеструшкин это ему предлагает…
– Серьезно?
– А вот слушай! Сидит он себе, как теперь вижу, на стуле верхом, толстую папироску курит – сам он, знаешь, вертел всегда – и смеется. «Снимите, – говорит, – пожалуйста, со стены вот этот револьвер». Тот снял. «Заряженный?» – спрашивает. «Не могу сказать наверно, – говорит Пеструшкин, – я недавно из него стрелял, а все ли заряды выпустил, не помню; кажется, не все». «Так какое же вы пари предлагаете?» – спрашивает опять жид. «А такое, что я сейчас вложу револьвер в рот и буду держать курок на все шесть зарядов. Не выстрелит, деньги эти, – показывает, – ваши, а выстрелит – вы товарищам в память мою пирушку устройте и чтобы вина на ней было столько, сколько в кого влезет»… И жид этот, можешь себе представить, начал еще с ним тут торговаться, вынул двадцать пять рублей и говорит, что он больше «ни гроша не может пожертвовать на пари». А глаза у подлеца так и впились в деньги на столе. Пеструшкин вынул из пачки двадцатипятирублевую бумажку. «Ну вот, – говорит, – мои против ваших, а остальные все равно пусть идут компании на тризну по мне. Согласны?» – спрашивает. Жид даже вздрогнул: он, знаешь, рассчитывал на гешефт: держать двадцать пять против трехсот. «Что же, – говорит, – делать, согласен». Пеструшкин взял револьвер и сунул его себе в рот…
– И ему позволили? – воскликнул, весь даже побледнев, Степа.
– Кто?
– Да все вы… Сколько вас тут было?
– Человек шесть.
– Как же вы могли позволить… – не был он даже в силах договорить.
– A как же не дозволять было, когда человек хочет? Ведь это было бы же нарушение свободной воли человека, Степа, – самым убежденным тоном ответил на это Плеханов.
Степа рукой махнул:
– Ну, ну, продолжай!..
– Вот он положил его в рот и начал за курок дергать. Раз – ничего, другой – ничего, третий опять ничего… A жид, знаешь, стоит против него, даже лицо его все дергает. «Незаряженный», – говорит… Вдруг как грянет…
– Череп вдребезги? – договорил за него Степа, совершенно отчетливо, с переворачивавшим всю его внутренность ужасом воспроизводивший всю эту сцену в своем артистическом воображении.
– Да, знаешь, кровью его и мозгом так и обрызгало одного тут, грек у нас такой был, Психаки, который ближе к нему сидел… Так вот я к тому это рассказал, Степа, – заключил «Плеша», улыбаясь своею детски наивною улыбкой, – что разве это храбростью следует называть? Это просто у кого только нервы крепки.
Степа, уложив локти на стол, сидел, ухватившись руками за голову и закрыв глаза. Невозмутимое спокойствие приятеля производило на него какое-то подавляющее впечатление.
Так прошло несколько времени… Он поднял наконец голову и воззрился на своего собеседника, который между тем, все с тою же улыбкой на алых губах рта, похожего на пуговку, выбирал с неприбранных еще со стола тарелок с остатками ужина цыплячьи косточки и кидал их в широко открывавшуюся навстречу им пасть большого кудластаго тернёва Степы, вбежавшаго вслед за ним из передней.
– Эх ты, Ахилл! – промолвил еще раз Острометов с каким-то на этот раз странным оттенком не то удивления, не то зависти, – ты, пожалуй, готов при случае такую же штуку отмочить?
Тот беззаботно плечами пожал:
– Что же, Степа, конечно, если б я в таком же положении был… Пиль, Блек! – крикнул он, приловчаясь кинуть новую косточку так, чтоб она попала прямо в нос собаке.
– Да ведь тут какое же «положение», Плеша? Из-за чего, подумаешь, сделал эту глупость человек?
«Плеша» посмотрел на него как бы с удивлением:
– Да как же, Степа, ведь обидно, что какой-нибудь жид смеет говорить, что ты можешь застрелиться только потому, что у тебя денег нет.
«Степа Говорилов» не нашел ни единого слова ответить на такой резон. Но из разговора с приятелем он вынес окончательное убеждение, что «трагические речи», которые он было намерен был повести с ним относительно грозившей ему, мол, «гибели» на поединке с графом Снядецким-Лупандиным, были
