мне не везет напропалую. Я внутренне приготовился ко всему самому плохому и полез через брекватер, в последний раз оглянулся на стаю чаек. Они как раз, потревоженные мной, заканчивали круг над морем и собирались приземляться на берегу. Кешика я нашел на барже, он пил чачу с дежурным.
– Трое суток объявили, – начал я.
Кешик только хмыкнул, а потом полушепотом начал выдавать:
– Ты хорошо подготовлен, оттого и борзый, мы пьем и ты забульбениваешь. Всех это раздражает.
– И вас?
– М-м-м, я не про себя, еще неизвестно, кому лучше.
Тогда я не понял, что этим хотел сказать Кешик – кому лучше. Ему-то что, Кешик – профессионал, пусть спившийся, но профессионал, тут для меня лично двух мнений быть не может. Но болезнь уже создала Кешику свою комнату, в которой он обречен, жить и полном одиночестве, он выходит из нее, только когда трезв, но, сколько есть способов не выходить из этой комнаты. Я часто видел Кешика в духане, он сидел за столом в ожидании. Кешик эксплуатирует местное грузинское гостеприимство – если в духане сидит человек перед пустым стаканом, то, рано или поздно, ему поднесут или стакан водки, или бутылку вина. Кешик всегда дожидался. А если случалось, что не дожидался, то делал просто: подходил к стойке, за которой колдовал Резо, и говорил:
– Налей сто грамм!
Резо обычно наливал. А раз налито, то Кешик вновь в комнате одиночества, и никто ему не нужен. Кешику всегда хорошо, поэтому ему на все наплевать, но я-то не в Кешкиной комнате, я на воле… Действительно, можно позавидовать пьяницам – залил стакан водки в отстойник и лови кайф, никаких проблем!
– Зря переживаешь, – оборвал мои мысли Кешик, – у нас в бригаде нет офицерской камеры. Не посадят. А если начштаба рискнет, можешь объявить голодовку.
«О, голодовку! – подумал я. – А разве у нас кто-то объявляет голодовку? Ведь за голодовку так попадет!»
В общем, если посадят на нашей гауптвахте, то объявлять голодовку я не собирался. Ну и что, раз служба не пошла? Я-то на службе всего ничего, месяц-полтора, все может измениться, ведь что-то всегда меняется. А вдруг помрет этот начштаба? Интересно, если помер тот, кто наложил взыскание, что с самим взысканием? Я подумал и спросил об этом Кешика. Кешик посмотрел на меня так, будто у меня началась белая горячка, и ничего не ответил. Значит, взыскание остается, решил я и вышел из каюты.
– Ты куда? – закричал мне вслед Кешик, но я не ответил.
Пока бутылка не допита, Кешик не будет догонять. А Кешик вновь заорал на меня:
– Ты что, в лоб хочешь? – ну как в тот раз, из-за бутылки чачи.
Я еще подумал, что, может, Кешик не врал и действительно боксер, и действительно его сам Попенченко нокаутировал? Но Кешик уцепился за вторую бутылку чачи и пошел дальше. А вся суть конфликта – я выбросил по ошибке за борт бутылку с чачей, хотя думал, что в бутылке просто тухлая вода. Тут появился Кешик, он припрятал бутылку в тамбуре на пожарном катере, а тут я нашел эту посуду.
В общем, я ушел с баржи, никого не хотелось видеть. Пошел домой, то есть к себе на квартиру. Благо, Важи дома не оказалось. Я тут же завалился спать.
Среди ночи меня разбудил стук. Я поначалу не понял, кто это стучит и где, но когда стук повторился, понял, что стучат в квартиру. Сразу подумал, что пришли за мной, чтобы отвезти на гауптвахту. Я поднялся, надел форму, собрал кое-что из предметов туалета и пошел к двери.
Открыл, но вместо ожидаемого наряда патруля увидел в хлам пьяного грузина.
– Гыдэ Важа?
– Нет его, – сказал я и попытался закрыть дверь. Но гость навалился плечом и втиснулся в прихожую.
– Гыдэ Важа, мой брат?
– Нет его, в селение уехал!
– Нэт, мой брат здесь!
И пошел бродить по комнатам, да еще пытался песни петь. Я не знал, что делать. Этот трехметровый грузин мог сделать со мной все, что хотел, я жался по углам и ждал, когда он утащится из квартиры. Но посетителю, видимо, понравилось, он сел на Важину кровать и начал со мной разговаривать по-грузински. Я послушал его несколько минут, и говорю, как мне показалось, к месту:
– Ара! – что значит «нет».
Грузин поднимает на меня свои красные глаза и с ужасом смотрит, потом поднимается и начинает на меня надвигаться. Я понял, что он меня или прибьет, или изнасилует. Но грузин похлопал меня по плечу и сказал:
– Малчык! – потом вышел из квартиры.
Я закрыл дверь, лег на кровать и быстро заснул. У меня хорошие нервы.
Позже я рассказал Важе о посещении брата, на что хозяин ответил:
– Зачем впускал? Это пьяница, нехороший человек, не пускай!
Это было по возвращении Важи из селения, а тогда, наутро, я не пошел в часть, подумал, что если я нужен кому-нибудь для посадки на гауптвахту, разыщут. Надел форму и поехал в госпиталь.
5
Сколько пересудов в маленьком городке! Неужели во всех маленьких городках много сплетен? Это, наверное, оттого, что так жить интереснее – рассказы будоражат воображение.
В госпитале, во время обеденного перерыва, подсел ко мне замначальника по МТО. Потертый такой, старый, очередное звание он уже перехаживал лет пять или восемь. Но из госпиталя этот старлей никуда не собирался переводиться. И вообще я понял, что в Поти остаются служить те, кто приспособился к местным условиям. Прекрасно помню разговор со случайным попутчиком в такси. Пока мы проехали пару километров, он мне выдал такую теорию:
– Понимаешь, в России ночью привезешь себе, например, машину кирпича, утром уже приходит милиция. А тут хоть дом привези, даже среди бела дня, никому ни до чего дела нет.
– А если милиция случайно увидит, и подойдут товарищи разбираться? – вставил я тому своему попутчику.
– Ну, дашь менту пятьдесят рублей, и он уйдет.
Я тогда подумал, что Важа не врал насчет листов из нержавеющей стали, которые продавал налево. Ведь найти этот лист не составляет никакого труда, полгорода крыши, и стены своих домов ими обшили, так ведь не слышно, чтоб кого-то за покупку забрали в тюрьму. Значит, не врал.
– А хватит пятидесяти? – не унимался я, хотелось все узнать подробнее.
– Не хватит, он скажет, мент этот, сколько надо, у них на все своя такса: пьяный за рулем – 300 рэ! Или ежемесячный взнос 50 рэ – и катайся, каким хочешь. И так далее.
Я же
