входе в нарядное здание бывшего епархиального училища под козырьком а-ля рюс повесили объявление, сообщавшее, что в сентябре институт не откроется “в связи с приближением фронта”.
Немного отвлекали домашние заботы. После смерти отца Ларисина мать перенесла один за другим четыре сердечных приступа. Врач велел поберечься и по возможности избегать даже простых ежедневных нагрузок – рынка, стирки, уборки. Хозяйство легло на плечи Ларисы. Оставшиеся часы она посвящала чтению и дневнику.
В августе их с подружками, тоже студентками биофака, вызвали в райком комсомола. Только что открытый в бывшем доме отдыха военный госпиталь испытывал отчаянную нехватку младшего медперсонала, и девушки с радостью ухватились за предложенную возможность. Немного подлечившись, бойцы уходили в лес – кто-то пробивался из окружения на восток, обратно к своим на фронт, кто-то начинал формировать партизанские отряды. Наткнувшись на немцев, многие гибли.
На второй неделе сентября враг подошёл к Лубнам не с запада, как ожидалось, а с двух сторон, разом от Бахмача и Кременчуга. Тринадцатого числа город был взят фашистами. Госпиталь в срочном порядке закрылся. Лежачих пациентов спрятали по домам немногие горожане, готовые это сделать с риском для собственной жизни.
Близились холода, а с холодами голод и новый виток неизвестности, теперь куда более страшной. О работе на оккупационные власти Лариса и мысли не допускала – вплоть до того осеннего дня, когда пришлось обменять на рынке на хлеб и картошку последнее летнее платье и пару туфель.
Улицы пустовали даже в дневное время. Все учреждения были закрыты, ни магазины, ни предприятия не работали. Серые патрули с куцыми автоматами стали обыденной частью пейзажа. Навстречу они попадались чаще, чем горожане, сидевшие по домам. Прохожих то и дело останавливали полицаи. Некоторых, изучив документы, задерживали и уводили. Отпущенные молчали, старались лишний раз не смотреть по сторонам и ещё реже высовывать из дому нос. В городе уже действовали два концентрационных лагеря, отдельно для мирных граждан и военнопленных.
“В связи с обострением на фронте” многим горожанам пришло предписание утром 15 октября явиться на сборный пункт во дворе школы “для временной эвакуации в неглубокий тыл”. С собой рекомендовано было взять только самое ценное и самое необходимое. Ничего плохого поначалу никто не заподозрил. Встревожились только к вечеру, когда пошёл дождь, от которого людям не предложили укрыться в здании школы. Многие засобирались домой, только не тут-то было. Успело стемнеть, когда, построив в колонну, их под дождём повели к Корольскому спуску. Некоторые кричали – сначала от возмущения, потом от страха. Когда, утомившись, самые слабые стали мешать движению и загремели первые выстрелы, люди уже не кричали, а выли. К полуночи их под охраной немецких овчарок загнали в глубокую степь, где летом был выкопан противотанковый ров. Ещё до рассвета в Засульском яру была уничтожена половина еврейского населения города[11].
Каждое утро Лариса ходила на биржу труда, изо дня в день без успеха, пока с трудоустройством не взялась помочь бывшая материна сослуживица, с которой они до войны вместе работали в военкомате. Теперь она служила машинисткой в канцелярии горуправы и предложила замолвить словечко. Деваться было некуда, и, заручившись рекомендацией, Лариса пошла на поклон к бургомистру.
Тот оказался из “бывших”, чеховский старорежимный чиновник, словно нарочно задавшийся целью изобразить из себя персонаж сатирического рассказа. Соискательницу он принял в чёрном костюме-тройке фасона десятых годов, посреди кабинета, с шиком обставленного чужой антикварной мебелью.
В школе у Ларисы неплохо шёл немецкий, это был жирный плюс. Сначала её посадили на регистрацию населения, после поручили вести корреспонденцию и, наконец, убедившись в лояльности и аккуратности новой сотрудницы, доверили оформление и учёт удостоверений-аусвайсов. Такой документ выдавался охранникам важных объектов и полицаям, предоставляя право свободного круглосуточного передвижения.
К этому времени в городе сформировалось подполье, с которым Лариса и её подруги-однокурсницы были связаны через институтского преподавателя. Студенткам поручали тиражировать листовки, которые заодно с доставленными нелегально советскими газетами нужно было расклеивать по всему городу. У Ларисы была другая задача – утаивать и выносить из канцелярии горуправы незаполненные аусвайсы за подписью бургомистра, заверенной печатью. Они предназначались партизанам и военнопленным, которым при содействии подпольщиков удавалось сбежать из лагеря.
Подполье накрыли после того, как силами партизанской диверсионной группы был взорван железнодорожный мост через Сулу. Ларисиных подруг арестовали на следующее утро, а через неделю из-за канцелярского стола забрали и её.
9
Психика была к ней милосердна. Недели заключения в памяти Ларисы сохранились в виде разрозненных кратких вспышек. Камера, битком набитая людьми, где невозможно было ни сесть, ни прислониться к чему-то, кроме других человеческих тел. Люди, стоявшие целую вечность, и среди них она, чужая сама себе. Кто-то молчал, кто-то плакал. Кто-то кричал, проклиная фашистов. Кто-то молил о пощаде. От многодневного запаха нечистот щипало глаза и ноздри. Потом её вывели на опухших ногах, но в коридоре с ней приключился обморок. Очнулась Лариса в другой, маленькой камере с женщиной, возраст которой из-за побоев было невозможно определить.
На допросах смысл того, о чём её спрашивали, доходил до Ларисы с трудом или не доходил вовсе. На эти лишённые смысла реплики у неё был один машинальный ответ, смысл которого тоже стёрся от многократного повторения: я ничего не знала, не знала, не знала. От побоев она теряла сознание и приходила в себя уже в камере.
Несколько раз к ней приходили в камеру ночью.
Счёт дням и неделям, не говоря о надежде вернуться домой, она давно потеряла. Пути было два: на тот свет или в лагерь. Второй казался спасением. Каждую ночь в тюрьме расстреливали несколько человек. Некоторые умирали сами. Для массовой казни был отведён один день в неделю – пятница. С ночи четверга никто не спал, ждали: заберут, не заберут.
В один из январских дней на тюремный двор вывели и её. В очереди на погрузку в машины она увидела девочек с биофака. Кинулась к ним. Охранник рывком заломил ей за спину руку и оттащил в конец очереди. Когда почти всех уже погрузили, тот же охранник толкнул её в грудь автоматом, передавая другому. Тот отвёл её в камеру. В камере у дверей стояла железная миска с тюремной похлёбкой. На допрос её больше не вызывали.
А через несколько дней вытолкали со двора и сказали, чтоб шла домой.
Дома её ожидал новый удар. Узнав об аресте дочери, мать умерла от сердечного приступа. В занятом немцами городе Лариса осталась одна, без родных, без друзей, без средств. Все, кого она знала по подполью, были давно расстреляны. На связь с ней никто
