с половиной часа просидеть и уехать почти одновременно на разных машинах, ну детский сад же.
Да и там ведь не от него зависит, в конце концов.
Да и как общаться потом?
Да и такси сюда действительно не дозовёшься.
…Валдай, Демянск, Старая Русса – я изучаю в не меньше меня измученном атласе карту Новгородской области и вдруг вздрагиваю. Пространство справа проваливается в темноту – открывается дверь. К моменту, как я, выдохнув весь застрявший в горле испуг, собираюсь ехидно поздороваться, он успевает сесть и делает это как-то так, швырнув рюкзак, не глядя, сразу отвернувшись, что я не догадываюсь даже, а чувствую: разговаривать не нужно. Есть уже даже и не хочется.
Вижу на часах три кружочка и палочку, вижу другую, белую палочку, дымящую у него во рту, и вторая перевешивает, я обнаруживаю, что всю мою злость вытеснила ноющая, сосущая тревога: я кожей чувствую, что ему плохо.
Что там происходило? Не взяли? Сказали что-то? Обидели? Мне хочется подуть ему, как маленькому, чтобы всё прошло, хочется пообещать, что всё будет хорошо, но я почему-то знаю, что сейчас не надо говорить вообще ничего. Нужно просто отвезти его домой. Громко и неприлично урчит живот, я ёрзаю на месте, но, кажется, всё равно слышно. Он шумно выдыхает – я понимаю, сейчас действительно не к месту такая пошлость.
Полтора часа мы едем в тишине. Я изредка вылавливаю момент и незаметно, по одной долечке делаю музыку погромче, но слежу за собой, чтобы не подпевать, даже губами. «Ту-лу-лу», – радостно пиликает мой телефон, и я немножко ругаю себя: надо было незаметно отключить, как в церкви.
Когда я останавливаюсь у его подъезда, он впервые за вечер со мной заговаривает. Поворачивается и смотрит мне в глаза, очень внимательно.
– Знаешь, Кам…
– Да?
– Ненавижу очки. Как будто люди спрятаться за ними хотят, отгородиться. От чего ты прячешься, Кам?
– Я… Я хотела бы спрятаться от того, что делает меня мной.
– Интересно. – Он наклоняет голову с любопытством, и я чувствую себя бабочкой под микроскопом, чёртовы диоптрии! – Обычно же наоборот, все ищут себя?
– Ага. Но мне кажется, это слабые люди. Которые не умеют управлять собственными чувствами, не могут справиться со своими желаниями. Эмоции ими управляют. А мной – нет. Почти никогда. Я могу быть такой, чтобы людям со мной было хорошо, потому что это и есть добро. Не портить другому день своими проблемами, не срываться на продавщице из-за того, что не выспался. Или молчать, когда другому нужно побыть в тишине, не раздражать, – думаю, надо ли это говорить, но уже начала, – своим весельем того, у кого плохое настроение. Делать мир лучше, заполняя в нём пустоты, давая ему то, что ему или людям на пути нужно.
– Так можно стать рабом чужих желаний, – ухмыляется то ли с издёвкой, то ли с восхищением.
– Нет, конечно, это не про то, чтобы всё отдать и всем прислуживать, ясно же, что без крайностей. Но вот ты говоришь: «Я ненавижу очки». Так мне несложно при тебе их не носить, понимаешь? Я давно линзы хотела попробовать. Отличный повод. Понимаешь, мне и так – нормально. А тебе чуточку лучше. Между прочим, я всё это время… – Запинаюсь, опять сомневаясь, стоит ли говорить, поймёт ли, не сочтёт ли, что слишком.
– Что?
– Ну… Я, например, не ношу оранжевый, с тех пор как ты сказал, что он тебя бесит?
– Серьезно?
– Да. Но там был-то один шарф оранжевый, а у меня и другие есть. Понимаешь, мне-то всё равно.
Да, это совершенно точно восхищение у него во взгляде. Вот! Вот поэтому я и думаю, что это – правильно. И зрение у меня, в общем-то, неплохое, не особо мне и нужны очки.
– Кам, ты умничка. Нет, честное слово, ты самая настоящая умничка. До завтра. Я напишу.
Он уходит, и уже у дома меня догоняет сообщение: «Спасибо, что ты есть в моей жизни».
Вот поэтому я и знаю, что всё сделала правильно.
Снизу почти неразличима разница между неосвещёнными ночными окнами, но я знаю, что искать, и вижу: шесть вверх, три вправо – другая, неполная темнота. Это мамин маячок для меня, который она оставляет, уходя спать, если я ещё не дома. Лампа вытяжки, притягивающей летом всех залетных и незаснувших, тоскливо и одиноко жужжащих ночью, пока не растворятся в утреннем сплошном гудении всех остальных.
Поднимаясь по трахее ночного дома в невежливо-громком для этого часа лифте, я думаю о том, что именно этого будет мне больше всего не хватать, когда – когда-нибудь – я перееду отсюда. Такого маминого даже не заботливого, а тревожного языка любви.
Все уже спят, и я пропускаю свои дезодоративные ритуалы, которые обычно провожу после курения. Раз: арбузная жвачка (ненавижу мяту). Два: капельку крема для рук растереть на шее, ещё капельку – на вороте пальто. Три: большой потускневший ключ от Витиного гаража потереть в руках, пропитаться на пару минут, до встречи с мылом, густым металлическим запахом.
Мама курила когда-то давно, когда Витя только появился. Недолго, но очень красиво. Застеклённый балкон в моей комнате, где с каждым годом помещается всё больше вещей, избежавших помойки и на несколько вечностей застрявших в этом лимбе, тогда ещё был юн и привлекателен. Она курила эти тоненькие сигаретки, от которых её фортепианные пальцы казались ещё длинней, и на фоне деревянных створок, округлых, как в поезде, она казалась мне путешественницей, которая едет куда-то, сама не зная куда. Сколько она курила? Не больше года, мне кажется. Спросить бы, что это был за период, но ведь непременно закончится лекцией о вреде курения.
Лифт отпускает меня на этаже, пронзительно скрипнув дверьми на весь микрорайон.
Жду, когда он, соблюдая свой лифтовый политес, простоит положенное время и, никого не вобрав, истерично захлопнется обратно. Подъездная тишина гульче квартирной, и я стараюсь не смешивать их, поскорей забираясь из одной в другую. Куртку на вешалку, ботинки в полку, остальное с собой.
Я хорошо знаю фарватер ночного дома: в прихожей держаться левее, в коридоре наоборот – избегая стонущих кирпичиков уставшего паркета. Свет в ванной не включать: вытяжка взвизгивает вначале. Вообще-то, нигде лучше не включать: ночь всё-таки.
Закрываю кран в тёмной ванной и вздрагиваю: в зеркале отражается тень.
– Полагается учительнице шляться до трёх утра?
– Доброй ночи, Виктор.
– Полагается?
Ну чего ты хочешь? Чего добиваешься? Просто поругаться? День плохой? Я устала и, вообще, всё это переросла. Не то чтоб я когда-то была ему равным соперником, но
