на пол, образуя лужу причудливой формы.
— Ничего. Я уже говорила тебе, что ты самый лучший в мире Дед Мороз? И я тебя люблю.
— Нет, не говорила. Мне кажется, что я таю.
— В смысле?
— В том смысле, что подо мной лужа.
— Мирон, ты шутишь? Какая лужа?
— Огромная. Кораблики запускать можно.
— С тобой снова что-то произошло? Я сейчас приеду.
— Подожди…
Ответом стали гудки, летевшие в ухо и терявшиеся в его анатомических особенностях. Зоя уже в пути. Пусть приезжает, так даже лучше.
Ещё не успела вода полностью вкрутиться в сливное отверстие ванной, как Бумбошкина уже стояла на пороге, взволнованно прикусив нижнюю губу.
— Что случилось? — повисла она на Мироне. — Ты заболел? Говори, ничего не скрывая. Всё равно узнаю.
— Нет, я совершенно здоров, просто…
— На тебя снова вылили ведро воды? Я этим хулиганам уши поотрываю! Я им…
— Зоя! — он обнял её. — Ты выдернула меня из ванны, и я залил водой всё вокруг, пока бежал к телефону.
— Честно?
— Честно. Только не нужно мне уши вырывать, хорошо? Я исправлюсь.
— Подумаю.
Смеялась Зоя, словно синичка пиликала, и Безбородову нравился её смех. Он от него жмурился и блаженно улыбался. А она в ответ пиликала звонче и громче, унося его в какое-то неясное детское прошлое, где сосны и птицы на них. Где тепло даже зимой, потому что семья.
— А я на работе сказала, что в архив ушла. Соврала. Плохо?
— Кофе хочешь?
— У меня с собой.
— Нисколько не сомневался.
Пока он разливал кофе и вытаскивал из загашников запасы конфет в ярких запыленных коробках, она добралась до писем.
— Ух ты!
— Можешь прочесть. Дети жаждут быть крутыми или хотя бы как все. Я думаю, стоит им помочь.
— Помочь стать как все? Эта девочка пусть лучше остаётся собой. Она всегда успеет стать как все. Рано или поздно ей представится такая возможность.
— Оставить девочку без подарка?
— Думай! Ты у меня умный!
Она взяла второй конверт.
— А этот пусть вначале грамотно писать научится. Ишь ты, крутым он стать захотел, грамотей.
— Тоже не помогать?
— Думай.
— Зоя, у меня есть ёлка и приличный лимит на рекламную кампанию. Производитель айфонов — наш спонсор. Поэтому исполнить эти детские желания для меня легче простого. А польза и нашим «Трём шарам», и компаньонам. По-моему, замечательный вариант сделать всем хорошо. Нет?
— Мирон!
Она так и не прочла третье письмо. Села рядом с Безбородовым, повернула его лицо к себе. Он подчинился.
— Смотри на меня, добрый волшебник. Ты уверен, что сотворённое тобой чудо пойдёт на пользу детям? Смотреть в глаза, не жмуриться.
Что он мог ответить? Что желание всеобщего обожания уже захватило его и повело за верёвочку в новый красочный мир любви и счастья? Но ведь он сам ещё не осознавал этого в полной мере, просто чувствовал лёгкую возможность избавиться от одиночества, купив себе новых друзей. Купив? Нет, он точно не собирался их покупать, просто хотел им помочь обрести мечту. Разве такой помощи недостаточно для дружбы? Что он мог ответить? Что видел сон, полный ярких ощущений и предзнаменований? Или предупреждений? Что там нравилось быть щедрым. Нравилось наблюдать реакцию толпы и каждого отдельного человека. И что ему очень хочется испытать подобное наяву.
Он убрал её руки от своего лица, встал, отвернулся к окошку, чтобы не смотреть в глаза.
— Я уверен, Зоя. Дети получат то, чего хотят, и поймут, что счастье не в айфонах, а совсем в другом.
Ложь у Безбородова звучала вполне правдиво, и Зоя почти поверила ему. Обняла сзади, прижалась щекой к белой бороде.
— А в чём?
— В возможности собрать все отдельные куски своей жизни в единое целое: прошлое с настоящим, утро с вечером, сон с реальностью.
— А себя в единое целое ты не пробовал собрать? Глядишь, тогда и жизненный пазл сложится сам собой.
— Я пытаюсь.
— Мне кажется, ты сам не понимаешь, чего хочешь. Но если что, я всегда буду рядом. Помогу.
— Угу.
В глаза всё-таки пришлось посмотреть. Однако глубоко заглядывать он побоялся. Скользнул взглядом, отстранился и ушёл мыть чашки.
— Проводишь меня до работы?
— Конечно.
Снег на улице больше не казался сахарной пудрой. И во рту было кисло.
* * *
Самое интересное в людях то, что они существуют. Факт наличия людей вокруг интересен уже сам по себе. Что же касается отдельного человека, то в нём столько всего намешано, жизни не хватит изучить, понять и успеть воспользоваться. Даже в себе самом попробуй разберись — трагедия на трагедии из-за этого самопонимания. А уж в чужую личность заглядывать — себе дороже. Или захлебнёшься, или задохнёшься, или влюбишься. Каждая личность аккуратности требует и особой щепетильности. Мы только внешне похожи, а тем, что вне поля зрения расположено, очень даже не совпадаем. Но есть такие люди, для которых всё не так. Посмотрят — поморщатся или пробубнят под нос недовольно, или огрызнутся даже и в комнате закроются. Сидят, ногой качают, скучают, тоской исходят, в облаках витают, всякую чепуху сами себе выдумывают. Родным своим и близким, которых недавно любили и обожали, теперь не рады совсем. Вернее, родные их с определённой поры нервируют и раздражают. Друзья же вызывают жгучую необходимость самоутверждения. Люди эти по природе своей вынуждены изо дня в день друг с другом соперничать — кто лучше, сильнее и краше. И ещё у них — любовь. Да не простая, а единственная в своём роде и неповторимая. Такая, которую головой не понять, руками не обхватить, словами не передать. Вот какие есть люди. И называются они — подростки.
К Валерке Клюеву (подпольная кличка Клюв) тоже пришла любовь. Пришла нежданно, незаметно, по-свойски. Он сначала и не понял, что с ним произошло, какая метаморфоза приключилась. А когда понял, растерялся и притих. Хулиган и двоечник, предводитель местных шалопаев, он ни о чём таком не помышлял и тем более не готовился. И вдруг — на тебе! Так закончилось детство и начались суровые подростковые будни.
«Клюв, — обступали его со всех сторон друзья хулиганы, — отомри». Но попробуй отомри, когда такое внутри творится! На пару недель Клюев ушёл в себя и бродил там, выискивая смысл в приключившемся несчастье. Ничего толкового не нашёл, но понял, что теперь придётся со всем этим жить, и попробовал вернуться. Получилось так себе. Наполовину он так и остался в себе, а на другую половину стал вне себя. Обе половины соображали одинаково плохо. Надо сказать, что любовь к Валерке пришла в образе давно знакомой и поэтому
