бесцеремонно нахал, – вы по должности своей обязаны из таких вещей делать тайны…
Но острый и холодный как сталь взгляд остановившихся на нем глаз «майора с Балкан» прервал его на полуслове. «С этим человеком шутки плохи», – сказалось ему внутренно.
Он поднялся с места.
– Вам, значит, теперь известно все с обеих, так сказать, сторон, – примолвил он с явным, но плохо выходившим в действительности намерением придать словам своим шутовской тон, – и я могу к имеющимся у вас сведениям прибавить лишь то, – так как относительно сего пункта вам ничего еще не могло быть доставлено, – что встреча между противниками имеет быть завтра, в восемь часов утра, – подчеркнул он, – в лесу, близ усадьбы деревни Быково, принадлежащей Степану Акимовичу Троженкову, о котором вы, вероятно, слышали, если не знакомы лично…
Исправник поднялся тоже и кивнул подбородком:
– Это теперь безразлично, – сказал он, – я послал часа уже два тому назад станового к графу Снядецкому-Лупандину и к господину Острометову потребовать от них подписки, что они драться не будут.
– А!.. так вы не полагаете сами… или тот же становой… выехать на место? – пролепетал сбитый, очевидно, с позиции Свищов.
– Полагаю бесполезным: господа эти драться не будут, – ответил на это исправник тоном, презрительный оттенок которого не ускользнул от чуткого уха «московского браво»; его слегка покоробило.
– За сим мне остается только просить у вас извинения за беспокойство, – сухо промолвил он, кланяясь и быстро поворачиваясь на каблуках в сторону двери.
Хозяин проводил его до порога, сухо поклонился в свою очередь и вернулся к своему столу.
Дурное расположение Свищова, вызванное не совсем удачною беседой с этим «скобелевским ежом», – как выражался он мысленно, продолжалось, впрочем, недолго. Выходя на улицу, он уже ухмылялся под зуавскими усами своими. «Так и лучше, пожалуй, вышло, – рассудил он, – в газеты можно будет пустить, что дуэль не состоялась по вмешательству полиции, которую известил о ней отец особы, из-за которой должна была произойти она…»
И, совершенно довольный такою своею «комбинацией», он, весело посвистывая, направился обратно к станции железной дороги, сел в ожидавшие его там дрожки графа и велел кучеру ехать, но не домой, a в сторону, в троженковское Быково.
XXI
Владимир Христианович Пец, управляющий сахарным заводом Всесвятского, сидел у себя утром в конторе и занимался проверкой каких-то счетов, когда пришли ему доложить, что его «кто-то» спрашивает.
– Кто такой? – спросил он, не отрывая глаз от лежавшаго пред ним листа, исписанного цифрами.
– Не знаю-с, – ответил вошедший с докладом молодой малый из состоявших в конторе писарей, – фамилию не сказал, a только говорит, что пришел из Москвы и желает вас видеть.
– Сейчас!
И, проверив последние итоги, Владимир Христианович поднял глаза и сказал: «Проси».
Писарь вышел и, проговорив «пожалуйте», пропустил в комнату лицо, совершенно незнакомое управляющему заводом, но с которым читатель наш встретился недавно у Степана Акимовича Троженкова и которого мы будем продолжать называть тою же фамилией, под которою он значился там.
Владимир Христианович, не подымаясь с места, ответил наклонением головы на довольно почтительный поклон, которым приветствовал его вошедший, и вопросительно и молча уставился на него глазами.
Наружный вид этого «неизвестного» не понравился ему на первых порах. «Очень уж он невзрачно глядел и хамовато…» Но Владимир Христианович был весьма мягкий и «жалостливый» человек. «Нужда!» – подумал он тут же…
А тот заговорил между тем:
– Извините меня, что решился вас обеспокоить, не имея к тому никакого права, можно сказать… И даже единственно, чем могу в некоторой степени оправдать себя, так это тем, что отношусь к вам как к человеку, получившему, мне известно, образование в том же заведении, где и я сам находился.
– Вы технолог? – живо спросил Пец.
– Был им действительно, – вздохнул ему в ответ тот.
– Не кончили курса?
Бобруйский вздохнул еще раз.
– Обстоятельства не дозволили…
Он сунул руку за борт своего поношенного пальто, вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги большого формата и подал ее через стол Владимиру Христиановичу.
Тот развернул его и пробежал глазами.
Это было форменное за надлежащими подписью и печатью, увольнительное свидетельство, выданное начальством заведения «состоявшему студентом третьего курса технологического института, сыну крестьянина, Льву Гурьеву Бобруйскому», помеченное одним из чисел августа 1878 года.
– Что же вам помешало кончить курс? вам всего год оставался! – спросил участливо Пец.
– Голь непролазная и нездоровье, – ответил с горечью «технолог», – уроженец я, изволите видеть, Воронежской губернии, гимназию там прошел, a затем куда же!.. К техническим знаниям всегда имел охоту, потащился в Петербург, в институт поступил… А средства, сами понимаете, какие у нашего брата! Отец прасол, как у Кольцова поэта, – и он скривил при этом губы в виде усмешки, – еле концы с концами сводит, семья большая… Думал я, само собой, уроками пробиваться, да только, сами знаете, какая теперь конкуренция, особенно если ты еще не классик1, – подчеркнул он язвительно, – а к тому еще стал я катаром горловых связок страдать, иной раз по целым месяцам без голоса сижу, так какие уж тут уроки!.. Три года, однако, проскрипел, надеялся все до выходного экзамена продержаться… Не вывезло, – и он махнул рукой безнадежным движением, – слег, тиф у меня тут голодный сделался, пролежал в больнице с полгода.
– Вы теперь откуда же, из Петербурга? – спросил Пец, которого этого разсказ, дышавший, казалось ему, несомненною искренностью, заставлял забывать неблагоприятное впечатление, произведенное на него в первую минуту наружным обликом говорившего.
– Я из Петербурга еще прошлою осенью выбыл, – продолжал тем временем тот, – потому доктор в больнице сказал мне, что там мне и месяца не прожить в сырости и холоде, а чтоб ехать мне немедленно поправляться на родину. Я и послушался, поехал, прожил там по настоящее время, поправился действительно… А как почувствовал себя лучше, так, знаете, и потянуло опять туда, курс кончить, права настоящие получить.
– Ну и что же?..
– Дотащился я до Москвы… Знакомый там у меня есть один из наших воронежских, думал у него малую толику добыть на проезд в Питер. Вдруг узнаю: в царя стреляли! – Бобруйский даже вздрогнул. – Я, знаете, в ужас пришел… Потому, известно, – как бы счел он нужным объяснить, – первое дело в подобных случаях подвергается подозрению вся учащаяся молодежь; винная она или невинная – полиция все одно преследует, на шее, почитай, сидит… И в самой молодежи, надо так сказать, от этого самого неудовольствия и ропот… a как если ты не разделяешь ее мнений…
Он оборвал, будто застыдясь прорвавшейся у него откровенности.
– Не вся же, однако, молодежь, я
