с собой толстые папки с рукописями, перетянутые резинками, и сваливать их у дверей кабинетов. К ним никто даже и не выйдет поговорить и извиниться. Только вечером, когда собес закроется, придет уборщик‑таджик, покидает все папки в мусорную тележку и увезет их сжигать на задний двор.
* * *
Когда приступаешь к написанию текста, поиск слов для первых двух или трех предложений напоминает геологоразведку. Слов пять или шесть можно просто подобрать из тех, что валяются под ногами, а вот остальные придется выкапывать из земли и даже вырубать из скальной породы. Может быть, придется заложить шурф, выгрести из него не один кубометр словесной руды, тщательно ее просеять и убедиться в том, что найденные слова не те, которые нужны, и вообще шурф заложен не в том месте. Бывает так, что найденные по отдельности слова почти подходят, но начинаются не с той буквы, или их окончания таковы, что не подходят к приставкам следующих за ними слов, или вовсе относятся к совершенно другому тексту, который ты и не думал начинать писать, но… выбрасывать их в отвалы жалко. Тогда откладываешь в сторону уже связанные между собой на живую нитку первые несколько слов, начинаешь писать другой текст и… все повторяется с самого начала.
* * *
Сидишь на балконе, смотришь на догоревший закат над озером, на подмигивающие катерам и яхтам бакены, на горы белоснежных, сиреневых, мандариновых, жемчужно-серых, опалово-дымчатых облаков, на их отражения в сонной воде, на мерцающие огоньки на том берегу, на синеющую на глазах бледно-розовую полоску неба над почерневшим и помрачневшим лесом, на лодку с застывшим в ней рыбаком, на облепленный водорослями, ракушками и очумело ползающими раками сырный круг луны, медленно и тяжело поднимающийся из глубины, слушаешь пронзительные, проникающие как ранение, крики вечно голодных чаек, остервенело его клюющих, пока он не успел подняться высоко в небо, хриплое, сгущающее сумерки карканье ворон, швейное тарахтенье лодочных моторов, плеск рыбы, округлое кваканье лягушек, колокольчиковый женский смех, с журчанием переливающийся из пустого в порожнее, невыносимо тонкое зудение комаров, и думаешь о том, что все слова и все составленные из них простые, сложносочиненные и сложноподчиненные предложения, все причастные и деепричастные обороты, все полуобороты и даже четверть обороты, все эпитеты, все метафоры, все анафоры и все эпифоры, которые ты сейчас выдумал из головы, должны будут встать в бесконечную очередь, начала которой не увидеть, как ни подпрыгивай, а вслед за ними мгновенно пристроятся десятки, сотни и тысячи чужих слов и предложений, которые будут кричать, куда вы лезете, мы с прошлого года здесь стоим и на нас даже не взглянули, всем только показаться… и это при том, что очередь выбрана правильно и можно хотя бы через двадцать или даже через пятьдесят лет достояться, а не попасть в макулатуру или на книжную полку какой-нибудь районной больницы или гостиницы и там заплесневеть между двухтомной энциклопедией кашля, пособием по борьбе с кабачками на садовом участке и романом о трудной судьбе сельской библиотекарши, разлюбившей секретаря райкома партии… а потому ты вздыхаешь, потом еще раз вздыхаешь, поднимаешься и идешь в комнату пить сухое красное вино и закусывать тамбовским окороком, черным хлебом, арбузом, конфетами курага в шоколадной глазури и рассказами Чехова.
* * *
На работе, за чаем, зашла речь о дачниках, о любителях копаться на грядках, о рассаде, о картошке, о сорняках и обо всем остальном, что с этим связано, вернее, к этому приковано. Я сказал, что не понимаю и не хочу понимать этих людей, которые с утра и до вечера, не разгибаясь, в поту, в курином навозе, в колорадских жуках… Что за удовольствие все выходные, как проклятый… В конце концов, я зарабатываю достаточно, чтобы пойти в магазин или на рынок и купить себе самой шоколадной картошки.
– Не скажи, начальник, – усмехнулся мой коллега. – Тут все не так просто с удовольствиями. Вот ты, к примеру, зарабатываешь достаточно, чтобы пойти в магазин и купить себе любую книгу.
– Любую, – с готовностью подтвердил я.
– Но зачем‑то пишешь их сам, – сказал коллега. – Небось, каждые выходные пишешь. Не разгибаясь.
И я задумался… Что, если все читатели были бы вроде дачников. Не дай Бог, конечно, но вдруг. То есть не покупали бы готовые книжки, а писали бы сами. Захотел почитать поэму или рассказ – сел и написал. Еще и говорили бы всем знакомым, что от чтения написанных чужими, посторонними людьми книг только голова болит и давление повышается. Черт знает из каких слов и даже букв они эти дешевые покупные романы с повестями составляют. Один человек прочел сборник рассказов – неделю в себя прийти не мог. Голова чуть на три половинки не раскололась. Думали, что придется переливание мозга делать. Еле отчитала его жена стихами собственного сочинения. И ведь купил он эту проклятую книжку в настоящем книжном магазине, а не на развале каком‑нибудь уличном, не с рук у бабки‑пенсионерки, которая торгует вязаными пинетками и советскими потертыми и замусоленными книжками. Хотя… советские книжки были, конечно, не чета нынешним. От них был и сон здоровее, и голова не болела. Потому, что был ГОСТ! Потому, что не было никаких искусственно‑модифицированных словообразований. А теперь… Конечно, есть проверенные писатели из хороших знакомых, которые пишут для себя и немного для друзей. Чуть дороже, конечно, чем в магазине, зато все простое, не заумное – слова простые, предложения простые, знаков препинания почти нет. Читать можно с любого места. И почерк прекрасный.
* * *
Сейчас‑то любители бумажных книг хорохорятся, рассказывают про удивительный, ни с чем не сравнимый запах старых книг, про тисненные золотом кожаные переплеты и все такое. Вот уже скоро станут делать тисненные золотом кожаные переплеты для планшетов и букридеров. И пахнуть они будут в точности как старые книги – смесью бензойного альдегида, ванилина, этилгексанола, толуола и этилбензола. Химики уже все выяснили и всем рассказали. Будут электронные книги с запахом старых книг, а для тех, кому нравится запах новых, – будут с запахом клея, типографской краски и еще чего‑нибудь по желанию заказчика. Например, духов, свежевыловленной корюшки или односолодового виски.
А еще и звуки… Читаешь ты про Гримпенскую трясину – и у тебя в наушниках тихий, леденящий душу вой. Убийство в Восточном экспрессе будет сопровождать стук колес. Прогулку Анны Сергеевны и Гурова по набережной Ялты – заливистый лай шпица. Или взять стихи. И море Черное витийствуя шумит… По старинке‑то надо раковину к уху прикладывать, а тут тебе и шум волн, и свист
