ремонтник подкрасит. Выскочив на лестницу, я уселся на перила, свесив ноги с одной стороны, и поехал вниз.
Во дворе стояла чужая машина, которую я увидел из эркерного окна. Она была из дорогого сегмента – я неплохо разбирался в марках и на восемнадцатилетие уже присмотрел себе одну. Задние стекла у стоящего во дворе автомобиля были тонированы вглухую, за рулем никто не сидел. Из гостиной доносились голоса. Я слышал, как чашки постукивали о блюдца, а вот тихую речь, переходящую почти в шепот, я никак не мог понять.
Скатившись по перилам до самой последней ступеньки, я ловко спикировал на мраморный пол и замер, вслушиваясь.
– Да, Всеволод, отстроил махину… – проговорил мужской голос, но определить возраст по интонации у меня не получалось. – И нужна она тебе? Двоим-то! И полный дом прислуги.
– Только горничная, садовник и разнорабочий, – возразил отец. – Не считай мои деньги.
И голос его звучал до того сухо и холодно, что я невольно поежился. Так папа разговаривал в трех случаях: ему звонили поздним вечером или ночью по работе; его беспокоили учителя по поводу моих оценок или драк; он был чем-то испуган.
Я высунулся из-за угла. Говорившие сосредоточились друг на друге, поэтому вряд ли могли заметить мое присутствие. Папа сидел лицом ко мне, и его пальцы, побелев, сжимали кружку из нашего парадного чешского сервиза. Ира доставала его только в особенных случаях. Спиной ко мне сидел седовласый мужчина с зализанными назад недлинными волосами. Его седина была почти белой, отдавала легким серебристым оттенком. Его массивные плечи подчеркивал тяжелый твидовый пиджак, из-под которого торчал воротник светлой рубашки.
Он тоже держал чашку, и в глаза мне бросились его пальцы, украшенные дорогими перстнями и кольцом-печаткой. Они мелькали: то исчезали за крупным силуэтом, то снова показывались, особенно когда мужчина начинал активно жестикулировать. Судя по его рукам, наш гость был явно старше шестидесяти.
Незаметно подслушать разговор мне не удалось, потому что папа всегда чувствовал мое присутствие. Он поднял голову, и спрятаться обратно за угол я не успел.
– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали! – рявкнул он. – Что ты хотел?
Отец стиснул зубы.
– Я… ничего… – Я смял в кулаке письмо. – Потом расскажу.
И тут мужчина обернулся. Я не ожидал наткнуться на такой льдистый, холодный взгляд, которым он изучающе скользил по мне. На мгновение показалось, что я стою в рамке металлоискателя и сейчас этот дядька вывернет меня наизнанку, перетрясет все внутренности.
– Ну, здравствуй, внучок, – с усмешкой произнес он.
Я попятился. Папа уткнулся взглядом в кружку. Черт возьми.
– Здравствуйте, – с трудом выдавил я.
– Родион, кажется.
– Рудольф, – поправил я. – Рудя.
– Идиотское имя. Ты что, называл собаку?! – прикрикнул дед, повернувшись к отцу.
Отец вздрогнул от повышенного тона. Чашка шмякнулась обратно на блюдце.
– Мне нравится, – холодно пробормотал он, все еще пялясь в посудину.
Я понял, что именно слышалось в голосе отца: не злость на работников, не ярость из-за моих оценок. Там звучал страх, и это мерзкое чувство дотянулось даже до меня, плотно оплетая паутиной. Внешне я постарался оставаться невозмутимым, ведь первое правило – не показывать собаке, что ты ее боишься, и тогда она тебя не укусит.
Лицо седовласого, испещренное морщинами, чуть скривилось. Он вновь бегло посмотрел на меня, а потом кивнул на соседний стул. Приказ. Отказаться нельзя.
– Мне надо делать уроки, – брякнул я.
– Лето на дворе, – сухо сказал дед.
– У меня по шахматам… Своя домашка… – попытался увильнуть я. – Это не школьное.
Он лишь хмыкнул.
– Я сказал, сядь!
И я безвольно плюхнулся на стул рядом с ним. В гостиную тенью спустилась Ира и налила мне чай в точно такую же чашку. Я открыл было рот, чтобы попросить свою любимую с изображенными на ней полководцами, но отец предупреждающе качнул головой.
Мы остались в гостиной втроем.
– Это сколько тебе сейчас?
– Шестнадцать.
– Ну, рассказывай, – кивнул дед. – Чем живешь? Слышал, играешь в шахматы. И как успехи?
– Нормально, – промямлил я. – Только вернулся из Берлина, где был турнир.
– Часто ездишь?
– Теперь постоянно, я вышел на международный уровень! – хвастливо заявил я. – Сначала я был в Будапеште, где занял третье место. Потом в Брюсселе, потом в Огайо и Нью-Йорке. За год еще съездил в Польшу и Нидерланды. Вот теперь вернулся из Германии.
– А учиться ты успеваешь? Покажи-ка свой табель!
– Ну… – растерялся я и взглянул на отца, молчаливо прося помощи.
Папа и правда попытался вмешаться.
– Отец, для него учеба не стоит в приоритете… Рудольф развивается в шахматах.
– Я тебя не спрашивал! – резко оборвал его дед, а потом повернулся ко мне. – Табель неси!
На негнущихся ногах я побежал в комнату. Хотелось скрыться от них обоих как можно скорее. В спальне – маленькая передышка, пока я искал дневник. Он куда-то запропастился после окончания учебного года, и я нашел его за шкафом. Весь помятый.
«Черт, черт, черт!» – ругал я сам себя. У меня вещи редко бывали в идеальном состоянии, но сейчас я отдал бы многое, чтоб обложка у этого проклятого дневника выровнялась, листы разгладились и не пестрили записями красной ручкой почти на каждом развороте. Замечаний я и правда получал немерено.
«Не готов!»
«Ударил одноклассника, примите меры!»
«Подрался на уроке биологии!»
«Хамит учителю математики!»
И это я пролистал всего пару недель за последнюю четверть. Спина взмокла. Захотелось снова уехать на турнир, желательно на Северный полюс. Но дед ждал меня внизу, и я понимал, что терпение его не бесконечно.
Я радовался, что дед не спросил о результатах экзаменов после девятого класса. Математику я написал на отлично, а по русскому еле наскреб баллов на тройку. За последнее полугодие я редко ходил в школу: турниры и поездки в Европу отнимали все свободное время. Я не думал ни о чем, кроме шахмат.
Набрав в грудь побольше воздуха, я все-таки понесся вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Картина в гостиной не изменилась, только отец стал еще мрачнее. Мне показалось, что лицо его даже посерело.
Без слов я протянул деду дневник. Он внимательно листал его с самого начала первой четверти и до тех пор, пока не появилось рукописное «двадцать седьмое мая».
– Катастрофа, – процедил он. – Всеволод, ты кого растишь? Я боюсь заглядывать в табель!
– Отец, я же говорил…
– Молчать! – рявкнул он, стукнув раскрытой ладонью по деревянной столешнице. Чашки зазвенели, и их звук вогнал меня в ступор.
Я зажмурился. Казалось, что следующий удар будет не по столу, а по моему или отцовскому лицу. Губы деда искривились в суровом, беспощадном недовольстве. Он все-таки
