бежал всё быстрее и быстрее, и вот он, тот момент, который он ловил немигающим неотрывным взглядом, – секунда, когда между землёй и колёсами шасси возникала полоска воздуха.
Летит!
Стремительно нёсся самолёт над бетонной полосой, всё больше воздуха у него под крыльями, и вот уже он высоко в небе над цехами завода, над ангарами, над Песчаными улицами, над резными дачами посёлка Сокол…
В тот день, когда Благин погиб, Курносов был на заводе. С аэродрома он слышал усиленный репродукторами голос диктора, поздравлявшего авиастроителей и лётчиков с новым самолётом. Торжественно и победно звучал марш авиаторов «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Огромный «Максим Горький» – гордость и доказательство силы лучшего в мире советского авиапрома – стоял на полосе. По трапу цепочкой поднимались на его борт люди – сотрудники ЦАГИ, инженеры, рабочие с детьми. С низким гулом восьми своих моторов гигант пошёл в свой первый показательный полёт. А вслед за ним, стремительно разбежавшись один за другим, помчались и быстро догнали его две юркие маленькие этажерки – Р–5 слева и И–5 справа.
Благин пилотировал И–5.
На пустыре за цехом стояли рабочие, инженеры из КБ, девушки-чертёжницы, много всякого народу. И Курносов в запачканной маслом синей робе, с комком ветоши в грязных от масла руках, в своей всегдашней серой кепке – среди них. Был тёплый майский день, когда воздух полон света и счастья жизни. Прикладывая ладони к глазам козырьком, люди смотрели на медленно плывший по небу огромный самолёт, по двум сторонам которого, у концов его длинных крыльев, держались маленькие бипланы. И вот один из них, тот, что справа, ускорился, вышел вперёд, сделал бочку, с бочки провалился вниз и оттуда, снизу, из-под равномерно надвигающегося гиганта, по крутой дуге устремился вверх, описывая петлю. «Мёртвая петля… Мёртвую петлю Благин делает…» – заговорили в толпе, и в этот момент маленький биплан, на мгновение зависнув вверх колёсами в высшей точке петли, не удержался и коротко рухнул вниз, на широкое и длинное крыло серебристого гиганта.
Крыло вдруг вспучилось чёрным жирным облаком. Это из двигателя, на который упал биплан И–5, выбросило масло.
Раздался крик. Кричали люди на пустыре за цехами, кричали на аэродроме. И Курносов тоже закричал – тем отчаянным звериным криком, которым кричат люди, знающие, что только что на их глазах случилось непоправимое, ужасное.
Маленький, перевёрнутый вверх шасси биплан, застывший в верхней точке небосвода прямо над медленно плывущим под ним гигантом с широкими серебристыми крыльями, – эта секунда впечаталась в память Курносова. Он не просто помнил, а знал всем телом тот ужас, который постиг его, когда биплан, словно сорвавшись с невидимого гвоздя, стал падать отвесно вниз на крыло туполевского гиганта. Но его молодая, сильная, здоровая психика была так устроена, что этот ужас обратила себе на пользу; он понял урок. Катастрофа, случившаяся на его глазах – на глазах человека, тогда ещё ни разу не сидевшего в кабине самолёта, – научила его страху.
Яд в малых дозах полезен, он защищает от болезни. Так и страх. Страх – не тот огромный, который мгновенно ввергает в панику, отключает мозг, заставляет дрожать руки, а небольшой, контролируемый, осознанный – полезен лётчику, потому что заставляет его всё время быть начеку. С тех пор каждый раз, садясь в кресло пилота, Курносов ощущал напряжение нервов и лёгкий холодок вдоль спины; память об ужасной ошибке лётчика Благина растворилась в нём, стала частью его сознания. В каждом своём полёте – на Ходынском поле на планере, или в Качинской авиашколе на Р–5, или в отряде связи при штабе округа на У–2, на котором вообще-то мудрено разбиться, – он помнил, что может случиться с ним и с самолётом, если он допустит ошибку, забудется на миг или позволит себе глупость, как это случилось с Благиным.
В авиашколе были курсанты, которые после первых полётов впадали в некий вид опьянения – пьянели от неба, от воздуха, от самолёта. Курносов всегда оставался трезвым. Если он что-то делал в небе, то делал надёжно и с запасом по скорости и высоте. Он, летавший так хорошо и так правильно, что после окончания школы ему даже предлагали остаться в ней инструктором, всегда старался держаться на шаг или на два от опасности; никаких вольностей с креном и тангажем, никакого лихачества ради лихачества. Он точно знал, когда самолёт входит в опасную зону, чреватую штопором, знал, где заканчивается надёжный, безопасный полёт и начинается риск; он знал, что, если понадобится в бою или при выполнении задания, он пойдёт на риск, но пойдёт с холодным и точным расчетом, с открытыми глазами, а не в адреналиновом слепом опьянении.
У крестьянского внука Курносова, выросшего во дворах Замоскворечья, был идеальный вестибулярный аппарат, что позволяло ему без труда выполнять фигуры высшего пилотажа. Но он этим не ограничивался, крутить бочки и петли ему было мало. Он знал, что герой испанской войны Рычагов, который был на семь лет старше него, летал на самолёте, в кабине которого не было навигационных приборов; лётчик Рычагов полагался на своё идеальное чувство равновесия, на своё зрение, свой слух и внутренний компас. Рычагов даже ночью летал без приборов и никогда не ошибался, ведя самолёт в ночном небе и в кромешной темноте. Курносов тоже научился летать без навигационных приборов, по ощущениям, и тоже никогда не ошибался.
10
– Не волнуйтесь, товарищ полковник, – сказал Курносов. – Сядем нормально. Я вас довезу. Не сомневайтесь.
Ответа не было.
– Как вы, товарищ полковник? Всё в порядке?
Полковник не отвечал.
Курносов обернулся и увидел откинутое назад лицо полковника Авраменко с перекошенным ртом и упавшую на борт руку с полусжатыми пальцами, как будто продолжавшими держать выпавший пистолет.
Ветер выл и свистел в пробитых крыльях.
Но уже открывался впереди и внизу Именинский аэродром.
С высоты двести метров Курносов видел чёткий прямоугольник с двумя ангарами и вышкой руководителя полётов. Обычно у леса рядком стояли истребители И–153 – маленькие, тупорылые, задрав кверху широкие плоские носы с красными лопастями, – но сейчас их там не было. А на другой стороне поля обычно стояли недавно перегнанные с Саратовского авиазавода красавцы-истребители Як–1 – и они там почему-то были. Все десять, в ряд. Курносов не мог понять причину, по которой «Чайки» исчезли, а Яки остались, – но не было времени думать об этом.
Аэродром, по которому Курносов быстро скользил взглядом, отмечая ямы воронок, представлял собой картину чего-то дикого и непонятного. Прямо посреди торчал обрубок, в котором Курносов узнал изуродованный фюзеляж бомбардировщика СБ. Носом врезался в землю… В центре поля, созданного для взлёта и посадки самолётов, а не для манёвров танков, стоял танк Т–26, рядом с ним
