благодарность, пока парень будет чалиться, семью не оставят, деньжат подгонят и за бедовым Саньком посмотрят, наставят, а если кто к нему полезет, пусть лучше гроб себе заказывает. Так, кстати, и случилось: срок Толян получил небольшой, на зоне первоходка взяли под опеку опытные сидельцы, в обиду не давали, передачи регулярно ему с воли посылали – и все шло вроде бы тип-топ, правда, по амнистии в честь 50-летия Октября не отпустили, ну так не за горами 25 лет Победы… И вот вам пожалуйста – туберкулез! Мать, как узнала, совсем слегла…
Пацаны помолчали, допили за здоровье Толяна оставшуюся тошниловку, мне, понятно, даже не предлагали, чтобы зря добро не переводить.
О том, что дела у Сталина хуже некуда, знали все. Во-первых, его застукали курящим в туалете на втором этаже и подняли такой скандал, словно он там взрывчатку варил, как малолетние партизаны в фильме «Армия Трясогузки». Морковка вызвала и отчитала, мол, здесь тебе, Сталенков, не там! В общем-то ничего страшного, через две недели все забылось бы, ведь директор школы, где учится без малого тыща несознательных детей, не может долго злиться на конкретных нарушителей дисциплины, иначе он просто сойдет с ума, так как каждый день в классах и во дворе происходят события, способные взбесить и вывести из себя. То кто-нибудь сунет карбид в унитаз, и тот извергает, как вулкан, вонючую серую пену. То устроят в вестибюле конное побоище, в результате два всадника и один скакун отправлены в медпункт с травмами различной степени тяжести. А то у десятиклассников отберут самодельную колоду карт с голыми женщинами во всех позах Евы, как выразился Карамельник, удивившись изощренному мастерству неведомых изготовителей:
– Камасутра, забодай меня комар!
– Ананий, заткнись! Дети кругом!
Выпендрежник Соловьев потом объяснил нам, что это такое, и даже притащил в школу книжку на английском языке с множеством иллюстраций, на них индусская парочка голышом занималась бесстыжей акробатикой.
После незаконного курения Сталину бы затихориться, но он сцепился с учителем труда Васькиным по прозвищу Фаскин. Вообще-то Марат Яковлевич – мужик безвредный, но вспыльчивый и влюбленный в свое дело. Пока девчонки занимались разной пошивочной ерундой на уроках домоводства, мы мастерили табуретки. Дело вроде бы несложное, к тому же на доске имелся подробный, в трех проекциях, чертеж с размерами, но на практике все оказалось не так-то просто: шипы не влезали в пазы, перемычки перекосились, посадочная поверхность напоминала стиральную доску…
Фаскин ходил между верстаками в своем синем халате, посмеивался в усы и приговаривал:
– Это вам не теорема Гей-Люссака, это вам не базис и надстройка, это вам не монолог Чацкого, это руками надо делать, а руки должны расти откуда положено!
Иногда трудовик сердился, заметив, что кто-то пользуется молотком вместо киянки или пренебрегает рашпилем. Тогда он тихой сапой подходил со спины и некоторое время молча наблюдал за безобразием, а потом щелкал бракодела по затылку железной линейкой, восклицая:
– Ты что творишь? Накернить бы тебя как следует!
Табуретка, над которой трудились сообща я, Воропай и Сталин, была почти готова, оставалось только зашкурить и покрыть лаком. Правда, сидеть на ней можно было, только подсунув под ножки для устойчивости щепочки, но это не беда, ровных полов в природе не бывает и что-нибудь подкладывать придется в любом случае.
Честно скажу, Сталин не принимал никакого участия в создании мебели, он принес из дома заготовку – дубовый брусок и вытачивал из него новую рукоять для ножа, присланного с оказией братом из зоны. Прежняя, костяная, раскололась, когда мы метали финку в дерево. Фаскин один раз сказал, чтобы Санёк не занимался посторонними делами на уроке, но мой друг даже ухом не повел. Второй раз учитель повторил то же самое, но с угрозой и даже обещал накернить неслуха, но тот, не оборачиваясь, буркнул:
– Попробуй, рискни здоровьем!
А в третий раз Марат Яковлевич на мягких лапах подкрался сзади, выхватил из рук нарушителя готовое изделие, любовно обработанное нулевой шкуркой, и сунул в карман халата.
– Отдай, вошь албанская! – взревел Сталин.
– С кем разговариваешь! – возмутился Фаскин.
– С козлом! – ответил мой друг, рванул карман учительского халата, повисший драным лоскутом, подхватил выпавшую рукоять и смылся из мастерской.
– Это… это… махновщина какая-то! – пробормотал потрясенный Фаскин и помчался в кабинет Морковки, заявив там:
– Или я, или он!
Выбирать не приходилось: хороший трудовик в наши дни – редкость, всем требуется, и остаться без него посреди учебного года – катастрофа.
– Будем избавляться от Сталенкова… – вздохнула Норкина и приказала Осотиной как классному руководителю срочно вызвать мамашу хулигана в школу.
Ага, легко сказать! Как ты это сделаешь, если она лежачая больная, в дневник сына давно уже не заглядывает, чтобы не беспокоить больное сердце. Но и эта выходка сошла бы Саньку с рук… Во-первых, он, опомнившись, извинился перед Фаскиным, тот попыхтел, побухтел и простил бузотера со словами:
– Эх, накернить бы тебя по-настоящему!
Во-вторых, Морковке стало не до порванного кармана: зверски избили старшеклассника Плешанова. Левка – пижон из 10 «А». Он ходил на занятия не в форме, а в темно-синей тройке. Из учителей в таком праздничном виде: пиджак, брюки, жилетка, галстук – на моей памяти являлся только практикант Семен Минаевич Горелик, рано облысевший юноша из Витебска. Он почти к каждому слову добавлял частицу «таки». Например: «Расходенков, ты будешь-таки слушать новый материал или я выгоню тебя вон-таки из класса!» Чудак уже отработал практику и уехал к себе в родную Белоруссию, а мы еще долго потом прикалывались, передразнивая Горелика: «Чукмасов, ты дашь-таки списать математику или я дам-таки тебе в глаз таки!»
Кстати, старшеклассникам, если оставалось учиться год-полтора, а форма стала совсем уж мала или сильно обтрепалась, разрешали, чтобы не вводить в лишние расходы родителей, ходить на занятия в обычной одежде: девочкам – в скромной однотонной юбке и белой блузке, а мальчикам – в темном костюме, который можно, если семья стеснена в средствах, потом сдать в химчистку и надеть на выпускной вечер. Об импортной тройке Плешанова Ананий Моисеевич ревниво заметил: что в таком виде и на посольский прием можно явиться. Кроме того, пижон щеголял в модных башмаках цвета старинного красного дерева.
– Мыски круглые? – уточнил дядя Юра.
– Круглые, – подтвердил я.
– С дырочками?
– Да, много маленьких дырочек в виде узора…
– «Ллойд», – мечтательно закатил глаза Башашкин. – Последний писк моды!
А Батурин знает толк в обуви, ведь музыканты в ресторане сидят на сцене, их штиблеты видны всем и должны быть безукоризненными, как капот правительственной «Чайки». Но и это еще
