ни начала, ни конца; оно и в телах не становится конечным; и мы следим за ним любящими, тоскующими душами, пока можем, – а потом оно уходит в бесконечность, но в то же время и остается в нас, потому что оно же и есть бесконечность во времени и в пространстве. Потому что тела наши – только мгновение струящейся через них Бесконечности. Ей молимся, о ней просим Отца нашего Небесного Вечного, чтобы не отверг нас, не отринул нас от Себя и от Нее – что одно и то же…
А что это значит – любить? Любить человека? Любить всякого, любить любого, потому что он человек. Не думать о том, какой он, не думать о душе его, а любить… что любить? Жизнь? Что это значит? Чувствовать к нему сострадание, нежность, умиление? Тогда, конечно, ко всем одинаково. Потому что каждый одинаково человек. А почему нужно так любить каждого? Почему человека нужно любить больше, чем зверя или дерево? Ведь если все равно, какой это человек, а просто он – жизнь, то и зверь, и дерево – тоже жизнь… Слова… Я чувствую прелесть и высоту такой любви, но сама на нее не способна. Я думаю, что никогда не смогу подняться до этого уровня, никогда не смогу возлюбить всех единой равной любовью. Всех. Ближних и дальних. Тех, кто делит со мною наше время, и тех, кто был когда-то давно или только будет. Всех… Нет, не могу, и не смогу, наверное. Но идеал этот светит мне и сияет, и я восхищаюсь им и стремлюсь к нему. Идеал этот невозможен для меня в своей целостности. И я даже не знаю, как к нему продвигаться. Но отдельными вспышками, мгновениями, озарениями он проникает в нас. И в эти мгновения мы счастливым и любовным светом освещаем души известных и неизвестных нам людей. И любовь, которая разливается в нас к ним, не есть любовь выборочная, а есть просто любовь, вообще любовь, ко всем, к каждому… Ведь бывают же минуты, когда хочется всех любить, – и любишь. И тех, кого не знаешь, и тех, кто плох. Ведь иногда с такой остротой любишь… но это не то. Это не есть та любовь к человеку, то есть к человеку вообще, без конкретной души. Когда я любила и жалела Тимоти, и Каина, и Иуду, это была совсем не та любовь… Да, это очень высоко, и очень привлекательно, и прекрасно – возлюбить такой любовью. И наверное, нужно, чтобы всегда было на земле хоть несколько человек, способных на нее. Но и нельзя, скорее всего, чтобы все – или многие – любили так. Потому что так любить можно только будучи вне, над. Над и потому вне. А пока ты не над, то и не смешивай уровни, не лицемерь, не делай вид, что ты можешь то, чего тебе не дано…
И все-таки бывают и у нас мгновения этой прекрасной любви. Какие хорошие, какие высокие, какие чистые мгновения!..
⁂
Не знаю, почему именно сейчас все души деревьев, души предметов, души моря и трав, души птиц и цветов стали такими явленными, ощущаемыми. Мне кажется, что мы все время вступаем в общение друг с другом, как в детстве я дружила с платаном, что рос у моего окна. Сейчас этого стало во много раз больше, и не только с одним деревом, а со многими, многими. Они братья наши? Они знают нас? Они тоже нас как-то любят?..
Когда-то ко мне пришло понимание, что человек – это свернутая галактика. Что весь космос – внутри человека. Я так говорила, жила и чувствовала. Так мне казалось. Но вот сейчас, слушая космос внутри себя, я нахожу там тишину и любовь, нахожу своих братьев и сестер – растения, птиц, камни. Нахожу молитву, песнь безмолвия, нахожу жалость и любовь к людям вообще и страстное желание добра им всем, нахожу желание добра стране, в которой родилась и жила половину жизни и которую люблю, хотя так и не знаю, что такое родина. И желание добра стране, которая приютила меня, спасала и лечила мою старенькую тетю. Но я не могу найти в себе то, что породнило бы меня с действиями, поступками, образом жизни, желаниями большинства тех моих братьев и сестер, которые должны быть мне самыми близкими, потому что они – люди, человеки, как и я. Это очень страшно. Потому что я люблю их – и не люблю. Жалею – и не жалею. Хочу им добра, но не верю, что понятия о добре, которого они себе хотят, совпадают с моими.
И я не знаю, как жить. Это – их планета, а не моя. Не знаю, нужна ли я на этой планете. Наверное, зачем-то нужна. Но я не знаю, в чем моя нужность. Зачем я им? Даже близким я оказалась не очень-то нужной.
Глупости все это. Возвращение к детскому «в чем смысл жизни?» Но ведь я уже нашла ответ на этот вопрос, нашла в цветаевском: «Господи! Душа сбылась: Умысел твой самый тайный…» А зачем надо, чтоб душа сбылась? И как жить, воплощая этот самый тайный умысел?..
И вот я все думаю: почему нам так легко, так естественно, так незамутненно любить цветы, и деревья, и птиц, и животных? Почему в природе все так красиво, так прекрасно? Едешь, скажем, в автобусе или в поезде, глаза глядят в окошко. Вот дерево – оно прекрасно. Вот степь – как прекрасна степь! Вот стадо коров – до чего же красиво! Вот лошади пасутся, склонив головы. Вот сорока с длинным хвостом. И все это прекрасно, и всем этим можно любоваться. И любить нежно и щемяще. Любить все это легко. Нет никаких «несмотря на». Ничто не раздражает, не родит злобных чувств. Почему же с людьми все иначе? Почему не бывает уродливых цветов или деревьев, но так много уродливых людей? Можно ли вообразить, что на дерево смотреть неприятно? Нет. А на человека? Бывает. Дерево не мешает нам любить себя, а человек очень часто мешает, затрудняет нашу любовь.
Конечно, и в природе не все одинаково. Когда мы говорим «он любит цветы», это такая же, в общем, нелепость, как «он любит людей». Ведь не вообще цветы можно любить активной любовью, а вот этот цветок или вон тот. Мы проезжаем поле люцерны – и любим люцерну. А вот акация. Любим акацию. Эту – именно ту, которую видят сейчас наши глаза.
Но потом мы никогда не увидим эту акацию или эту сороку на ней. И будем
