один и, как она боялась, останется один на всю жизнь. В этом она была пророчица, маленькая, сухонькая учительница истории Инга Петровна с седым пучочком волос на затылке и с бледными поджатыми губами.
Но она очень старалась, прикладывала все силы, знакомила его с дочерями подруг и вела с ним воспитательные беседы о том, что нет ничего глупее и неприятнее, чем старый закоренелый холостяк, живущий один в неприбранной комнате. «Не становись таким, Лёва, прошу тебя!» Ну, вот таким он и стал.
В институте он учился очень хорошо, был на хорошем счету у профессора кафедры физики Леонардова, который предлагал ему аспирантуру, но Лев Маркович – тогда просто Лёва – отнёсся к этому предложению равнодушно. Мог он после института поехать в Харьков, в Украинский физтех (УФТИ), туда его звал приятель со старшего курса Серёжа Перегудов, переехавший в Харьков годом раньше; но уж переезд в другой город точно был Льву не по силам, он об этом даже думать не хотел. И не только в другом городе было дело.
А чего он хотел?
Он хотел жить тихо, без претензий, никуда не рваться, никуда не пробиваться, никакой передний край науки его не влёк, хотя он и был в курсе современной физики, с её теориями атомного ядра и единого поля. Но в научном мире, где высоколобые теоретики блистали эрудицией и гениальные экспериментаторы ставили удивительные опыты, ему было бы неудобно, некомфортно; по сути своего мягкого, не склонного к агрессии ума и по сложению своей полной, рыхлой фигуры – у него были круглые, почти женские плечи и такие же круглые руки – он был человек мягкий, склонный к тихим домашним занятиям. Например, собиранию марок.
Ну и читать он любил, совсем не только книги по физике. Он читал, например, старинные испанские новеллы, читал пьесы дошекспировских времён, не потому, что хотел блеснуть эрудицией в разговоре или ещё с какой-то целью; цели не было, была уютная лампа в тесной пыльной комнате с громоздким сервантом, стакан чая в подстаканнике и желтоватые страницы старой книги, купленной в букинистическом.
Была и ещё одна причина, по которой он жил так, как жил. Добряк и толстяк – таким считали его дети, – старательный коллекционер марок британских колоний, аполитичный читатель устаревшей литературы, он, однако, обладал тайным знанием о том, что происходит вокруг него. Глаза зрячих – и молодого Лёвы в том числе – видели измождённых скелетообразных крестьян, сидящих на полу на вокзале, уши слышали подъезжавшие по ночам к подъездам воронки, но умы предусмотрительно не запоминали всего этого. И так со многим.
Лев Маркович знал, что происходит вокруг него, но не хотел этого знать.
Сам не отдавая себе в этом отчёта, он надеялся пережить в школьном классе и в своей пыльной тихой комнате сотрясения, потрясения, процессы, расправы и кампании, под бравурные марши гремевшие по стране. Он хотел прожить жизнь тихо и немножко сонно. В школе он вдруг обнаружил в себе прежде неизвестное ему свойство – он привлекал детей. Стоило ему войти в класс и сесть за учительский стол, как дети тут же обступали его с рассказами и вопросами; вопросы часто задавались только для того, чтобы привлечь его внимание; он понимал наивные детские уловки и всё равно серьёзно, ровно и спокойно отвечал. Двойки он не ставил, тройки ставил неохотно; чтобы плохо учиться у Льва Марковича, надо было быть совершеннейшим болваном или лентяем-провокатором; таких не было.
Всё это не избавляло его от обычных школьных хулиганств. Ему, как и другим учителям, дети подбрасывали в класс лягушку и с интересом смотрели, что он будет делать; поджигали на уроке фотоплёнку, так что класс наполнялся гарью и остро пахнущим дымом. Но он и тут не терял самообладания и не кричал на них.
Директор школы Шакова, посещавшая его уроки и проверявшая классные журналы, упрекала его в либерализме, говорила, что либерализм идёт во вред учащимся и в конце года приведёт к понижению успеваемости по его предметам и вместе с тем всей школы, которая обязана показать успеваемость не ниже прошлогодней, то есть 87,6%; «Тогда пеняйте на себя, Лев Маркович! Разговор будет серьёзный!» Он не спорил, не возражал, кивал с сонным лицом, но в своём учительском поведении ничего не менял. И в конце года у него не было ни одного ученика, который провалился бы на испытаниях.
Дети считали его добрым. Он не сердился, если кто-то забывал дома учебник или приходил на урок без тетрадки; обеспеченность школы тетрадками оставляла желать лучшего, поэтому он в магазине «Учпедгиза» покупал тетрадки за свой счёт и раздавал их тем, кого называл «бестетрадники». «Ты, что ли, бестетрадник у меня?» – «Да, Лев Маркович, мне не хватило». – «Ну на, садись, пиши». И, сидя за учительским столом, он видел, как они макают перья в чернильницы-непроливайки и пишут старательно, склонив головы. А некоторые от старания высовывали кончик языка. И в тихом светлом классе был слышен скрип перьев по бумаге.
Но сам Лев Маркович знал, что он не может считаться добрым человеком; добрый тот, кто активно делает добро, а он просто не был злым и зла не делал.
12
Через полтора часа после того, как У–2 Курносова с мёртвым полковником сел на волейбольную площадку, над Именинским аэродромом прошёл другой самолёт. Это был истребитель И–16, маленький юркий самолёт с открытой кабиной, из которой вниз, на разбившийся СБ и подбитые танки, смотрел лётчик с волевым лицом привыкшего всегда побеждать спортсмена и с тяжёлой нижней челюстью. Он тоже видел в тени леса «мессершмитт» и догадался, что тот приземлился на только что захваченном немцами аэродроме из-за технической неисправности. Створки капота были подняты, с двух сторон на стремянках стояли техники. Этот лётчик был командующий ВВС Западного особого военного округа генерал-майор Иван Копец.
Генерал Копец облетал приграничные аэродромы один за другим. После Именинского полетел на Пружанский, с высоты двести метров увидел ряд сгоревших истребителей и понял, что они были застигнуты на земле и не успели взлететь. Полетел дальше, к ещё одному аэродрому, и бесстрашно прошёл над ним на высоте пятидесяти метров, несмотря на то, что видел на земле немецкие танки и грузовики; тут он увидел восемь новых, секретных, накрытых брезентом Ил–2, захваченных немцами на стоянке.
Тогда пошёл к Кобринскому аэродрому. Подходил со стороны солнца, осторожно, не знал, кто на аэродроме, но увидел с высоты, как заходят на посадку два И–153, и сел вслед за ними.
С воздуха увидел стоявший посредине аэродрома Як–1 с пробоинами в крыльях, весь изрешечённый, с разбитым фонарём кабины, с простреленным
