поясни, — гость теперь смотрел на Игоря Витальевича пристально. — Варвары кто — твои узбеки, индусы, негры в Африке?
— Да вот черт его знает. Фальк же и у меня тут в музее висит, я ездил в Москву, покупал. И узбеки смотрят, им нравится. А Хрущев вместо головы видит жопу. Так что, дорогой мой, вообще-то сомнений нет, кто варвар на самом деле. И я хочу, чтобы искусство служило варварству заслоном, понимаешь? Вот даже на этом рубеже, на Арале, далеко от Москвы. Далеко от Хрущева.
Глава 38
Шурика били в подвале; доехав, он успел передать холст и выпить предложенного чаю, а теперь думал, что от чая надо было отказываться и бежать, хотя кто ж знал, он и причину наказания ведь тоже не знал, и версий не было, лежал на земляном полу скорчившись, а двое работали — ногами по почкам, по ногам, руками голову прикрывал, поэтому попадало и по рукам, но не сильно, и Шурик видел в этом хороший знак — получается, задачи проломить голову перед парнями не поставили, оставят живым, ну а раны зарастут. Стараясь не стонать, вжимался в пол, ждал, пока закончат, терпел.
А Ибрагим — человек более важный, более серьезный, его и наказывали иначе, уровнем выше, на веранде, с видом на сад и на изорванную картину с быком, валявшуюся на земле. Ибрагим стоял на коленях в позе блудного сына, но лицо не уткнул в колени человека, замещающего отца, держал голову на такой высоте, чтобы тому было удобнее хлестать его по щекам. Поначалу пытался считать удары, сбился, и тоже просто ждал окончания, терпел — да и не столько боль, унижение, на которое этот человек, безусловно, имеет право. Ибрагим же его одной левой мог перешибить, но сама мысль об этом пугала сильнее любой боли. Ударить, тем более убить такого человека значило бы, без преувеличения, ввергнуть всю страну в пучину гражданской войны.
Сухой коричневолицый старик в простой одежде, босой, хорошо всем знакомый в Ташкенте — лепешечник, начинал еще на старом Алайском базаре, да и теперь иногда выходит со своими лепешками на новый, кто не знает, те просто подходят, пробуют, покупают, а знающие — те со своими бедами, жалобами, мольбами. Лепешечник Шухрат человек справедливый, добрый, с большим сердцем, которое нельзя обмануть, и горе тому, кто решится на обман. О том, что бывает с теми, кто огорчил Шухрата, даже легенд не сложили — как будто страшная история, облаченная в слова, делается еще страшнее и может догнать того, кто ради красного словца станет ее пересказывать. Просто знали, что нельзя его подводить, но знали и обратное — если ты с ним честен, если сердце твое открыто дедушке Шухрату, то все у тебя будет хорошо, и среди людей, у которых благодаря ему было все хорошо, кто был ему обязанным и, что важнее, никогда не забывал об этом — среди этих людей были самые влиятельные вельможи, генералы, артисты, ученые, и много богатых людей, включая даже московских миллиардеров, которые, приезжая на родину, не считали для себя унизительным заехать на Алайский, поцеловать Шухрату руку, а чем и как они с ним делились — об этом тоже лучше даже не думать, а просто понимать, нет на свете человека богаче Шухрата, да он и сам об этом любит говорить, уточняя, впрочем, что все его богатство — это его друзья.
И он ведь и Ибрагима своим другом считал, а вот как все вышло. Сухая ладошка еще раз коснулась с размаху Ибрагимовой щеки — но, кажется, и все.
– А Шурик твой хоть раз убивал? – старик поднял брови.
— Вставай, — Шухрат засунул свои ноги в расшитые узорами туфли и сам встал. — Я как знал, что без экспертизы тут не обойдешься, и хорошо, что поспешил, а то бы радовался зря. Понимаю, что картину не ты подменил и не твой мальчик, мне просто обидно — как так вышло вообще. Она должна была у меня здесь висеть, — показал рукой куда-то внутрь дома, — а у кого висит на самом деле? В музее, что ли? Но мальчик своими руками ее забирал из музея, ведь да? Тогда в чем дело? Сам твой Гаврилов ее раньше подменил, и куда дел, продал? Мерзавец, что тогда сказать, просто мерзавец.
— Если продал, то мы из него это выбьем, картину найдем, — Ибрагим понял, что получает новое задание, выпрямил спину, стало приятно — он все еще нужен, даже, может быть, незаменим.
— Не надо, — лепешечник вытер ладони об халат, потом потрогал свой лоб. — Мне картина больше не нужна, она обесчещена. Другую подыщем. А вот обманщика надо проучить. Он дома у себя? Удрал уже, наверное.
— Сейчас узнаем, — тоном циркового фокусника ответил Ибрагим, вынимая из кармана телефон. — Я ему поставил «пегасус», вижу всю его переписку и передвижения. Так, секунду. Ничего себе, Париж. Ну что, Шурика отправлю, завтра догонит, разберется.
— А Шурик твой хоть раз убивал? — старик поднял брови. — Да ну брось, не надо Шурика, ему еще, — рукой показал вниз, в сторону подземелья, — еще лечиться после ребят. Да у нас-то везде люди есть, а уж в Париже сколько угодно. Телефон не выключай, свяжется с тобой кто-нибудь, передашь ему все координаты, а сам тоже отдыхай, — коснулся сухой рукой его щеки, повторил — я же вижу, что ты не виноват.
Глава 39
— К вам епископ, — прогудел президентский селектор, и Ястребов поднялся с кресла, нажимая на кнопку микрофона — впускай, впускай. Сам к порогу, чтобы сразу поцеловать руку, как у них было заведено.
— Благословите, владыко, — и вошедший осенил его крестным знамением, президент не поднял головы: Грешен, покаюсь.
— Ну ты ж меня знаешь, мой друг, — даже не «сын», друг! — Я тебе любой грех отпущу. Власть от Бога, не забывай.
Прошли к двум перпендикулярно стоящим диванчикам у маленького стола, сели. На столе уже несколько бутылок, фрукты. Епископ выжидательно посмотрел.
Познакомились еще в олимпийские времена, был бал в Храме Христа Спасителя, и Самсоний, еще митрополит, разговорился с симпатичным пловцом, сразу понравились друг другу, и с тех пор обменивались приветствиями по праздникам, а если где-то виделись, сразу начинался душевный, но без
