же поднялась температура, а тело будто к розетке с малым напряжением подключили — Лешу знобило и слегка трясло.
Пухов корил себя, что поддался уговорам и в нарушение инструкции привез лейтенанта-газетчика в афганский батальон, а потом еще и потащил за собой на выносной пост. А ведь он запросто мог погибнуть, попади пуля чуть левее, в сердце. Осознание такого простого и вполне возможного исхода еще не пришло к Леше, только вчера смаковавшему и нахваливавшему плов.
Уже в вертолете, прощаясь, Пухов по-братски обнял Разумкова. Вернувшись в свою обитель, Сергей увидел на столе в нервной суете забытое неотправленное письмо. В тот вечер он скупо поделился с дневником пережитыми за день эмоциями, один из абзацев посвятив «неплохому и рисковому парню Леше из дивизионной газеты».
Женский модуль с явным шутливо-ироничным подтекстом называли гарнизонной справочной службой. Из разных источников сюда ежедневно стекались новости, слухи, сплетни, которые, в зависимости от их важности, в процессе эмоционального обсуждения либо немедленно ретранслировались, то бишь повсеместно распространялись уже с некоторыми пикантными и не всегда правдивыми подробностями, либо не выходили за пределы общежития, становясь информацией для внутреннего пользования. Этакая локальная доинтернетовская социальная сеть в действии, нечто вроде нынешних «Одноклассников».
Известия о ЧП с человеческими жертвами и краткой оценкой случившегося молнией разлетались в гражданско-военные массы. Это могло быть все что угодно: сбитый вертолет, раздолбанная автоколонна, подрыв на мине, попавшее в засаду и понесшее потери подразделение… Вторыми в негласном общественном рейтинге значились полуконфиденциальные сведения о нехорошем поступке начальства и конфликтной бытовухе: кто с кем встречается, кому изменил, из ревности или спьяну морду набил. И затем уже по штабным кабинетам и казарменным коридорам, столовой и бане вместе и порознь расползались остальные слухи — к кому приехал заменщик, кто получил орден, повышение по службе или, наоборот, выговор, какой товар завезли в военторговский магазин. Как ковер соткан из тысячи разноцветных нитей, так же мозаично, из различных картинок складывалась и повседневная жизнь военного городка.
Синицына старалась фильтровать слухи. Если они, как ей казалось, имели ядовитую червоточинку, равнодушно пропускала бабские пересуды мимо ушей. Чаще всего они были замешаны на какой-то личной неприязни, обиде или корысти. Если же «справочная служба» выдавала некую и впрямь сенсацию, так или иначе лично ее затрагивавшую, то тогда уже, заинтересовавшись, Люба включалась по полной.
Именно так получилось в тот вечер. Вернулась после дежурства на узле связи уставшая, ничего не хотелось делать, даже ужинать. Не раздеваясь, прилегла в комнате отдохнуть с полчасика. Психологи советуют оставлять за порогом и не нести в дом рабочие проблемы, предвестники плохого настроения и бессонницы. Если же выстроить условный санитарный кордон не удалось, тогда стоит в расслабленной полудреме просто полежать, ни о чем не думая. Такая вот медитация, но разве в общаге ею займешься! Только смежила веки, как в комнату заглянула Вика, любительница сплетен. Зашла якобы одолжить соли и тут же будто в душу ее насыпала, между прочим обронив:
— Говорят, твой журналист тяжело ранен…
В детстве Люба каждое лето проводила у бабушки под Питером. Дивные, роскошные по красоте там места! И вот однажды среди травянистого луга застала их с подружкой гроза — с громом и молнией. Ох, и напугала же она их!
Тот, казалось, навсегда оставшийся в детстве страх легко, в одно мгновение пересек временные и пространственные границы, вернувшись в короткой фразе из пяти слов.
Люба машинально вскочила с кровати, еще не зная, каким будет ее следующий шаг.
— Ты откуда это узнала? — она еще надеялась, что услышанное — неправда, ошибка. Леша говорил, что обязательно позвонит с Рухи, но почему-то звонка не последовало.
— Бабы треплются. Ладно, не расстраивайся, может, не все так страшно. Спасибо за соль, я пойду. — Виктория закрыла за собой дверь, оставив Синицыну наедине с плохим известием.
«Надо к Мацкевичу, он врач, с Лешей дружит, наверняка уже в курсе», — с этой мыслью она стремглав побежала в медпункт. Виктор, к счастью, был на месте, о случившемся узнал случайно, позвонив в госпиталь. Там сказали, что ранение частично сквозное, готовят поступившего к операции. Это он и передал Любе.
— Сейчас, на ночь глядя, нет резона к нему ехать, да и увидеться не получится. Как говорится, утро вечера мудренее, — немного успокоил ее военврач.
— Во сколько вы завтра собираетесь в госпиталь? Возьмите, пожалуйста, меня с собой, — попросила Люба так жалобно, что отказать ей было невозможно.
— После девяти подходите. Я как раз прием закончу.
Отпросившись у начальника узла связи, Люба с утра была в медпункте. На «таблетке» — санитарной машине УАЗ-450 с красным крестом на боку — они выехали вчетвером: старший лейтенант Мацкевич сидел рядом с водителем, а Люба с двумя больными солдатами — в салоне. Возле базара на пять минут остановились, чтобы купить фруктов. Люба взяла для Леши еще и грецких орехов: говорят, они хорошо восстанавливают силы.
Госпиталь и медсанбат располагались возле аэродрома, что сокращало время доставки раненых с мест боев. Ведь в борьбе за жизнь счет нередко шел на минуты и даже секунды.
От городка сюда тоже было недалеко, не больше двух километров. Еще не было случая, чтобы на этой пыльной, но в целом безопасной дороге кого-то обстреляли днем. Санитарка так и вовсе самая уважаемая машина у местных жителей, ведь многим из них шурави-доктор оказывал первую медпомощь.
Без Мацкевича ее, гражданскую, дальше КПП не пустили бы. А так дежурному оказалось достаточно кивка головой и одной фразы офицера-медика: «Это со мной». И вот они уже в небольшой палате, где у окна на кровати лежал Леша с перебинтованной рукой. Он, похоже, дремал.
— Рота, подъем! — чуть повысив голос, приветствовал товарища Виктор.
Разумков улыбнулся им обоим, слегка удивившись приезду Любы. В его взгляде читался немой вопрос: «Как узнала, что я здесь?» Ей вдруг так захотелось прижать его к себе и поцеловать, но она постеснялась при посторонних это сделать. Только легонько коснулась его плеча, сочувствующе спросив:
— Тебе больно?
— Да уже почти нет. Ночью была операция. Сказали, частично сквозное ранение. Могло быть и хуже. Хирург даже подбодрил, сказав свою коронную фразу: до свадьбы заживет. Узнав, что женат, тут же исправился — жить будешь долго. Хотя нужно время, чтобы рука стала работоспособна.
— Ты же не левша?
— Да, в этом смысле тоже повезло. Авторучкой писать и ложку держать могу. Что еще надо?
— Шутники, — заметила Люба, выкладывая на тумбочку гостинцы.
О том, что случилось с ним в горах, Леша рассказал без особого желания, в общих
