знает, сколько таких споров велось насчет самого Сергея.
Перед домом он остановился. Сердце больно стучало, заглушало собой все мысли. Не успел он открыть дверь, как Вика прыгнула на него и так крепко сжала, что в глазах потемнело. В такие моменты он понимал, что любит ее больше всего на свете, больше самого Бога. Может, она и есть его Бог.
– Родители нас ждут, – сказала она, когда смогла наконец хоть что-то сказать.
Дом ее родителей в двух минутах ходьбы. Большой, кричащий. Сергей помнил, как впервые оказался тут и не мог не думать о побеге. Слишком богатыми были эти люди, казалось, он никогда не впишется в их образ жизни, не переймет. Как он ошибался.
Тамара обняла зятя и расплакалась. Она всегда с каким-то благоговением относилась к Сергею, верила в богоизбранность священников. Она стала ему той мамой, какой не была его собственная. Понимающей, теплой, любящей, не требующей от сына воплощения собственных амбиций, не заставляющей лгать. Сергей не сказал матери о своем приезде, был уверен, что она и так узнает, но, когда узнает, он будет по полпути в Богданов, скажет лишь, что дома ждала масса дел, а она скажет, что понимает, но она не понимает. И никогда не поймет. Может, только через много лет.
Сергей вошел в гостиную. Похудевший и пожелтевший тесть сидел в кресле. Лицо было похоже на съехавшую маску. Он смотрел новости. Сергей присел рядом и тоже посмотрел на экран, чтобы не выдать ужаса, что он испытал от вида изменившегося Ксан Ксаныча.
– Метет?
– Сейчас тихо.
– А я вот не выходил еще.
Он замолчал. Устал. Смотрел в телевизор. Ксан Ксаныч предпочитал европейские новости, считал их более объективными. Сергей не спорил. И никто с ним не спорил.
– Не хочется вот так закончить…
На экране показывали какую-то кинозвезду, умершую от передозировки и найденную только спустя неделю. Страшно умирать в одиночестве. Сергей молился про себя.
– Вот что мне всегда в тебе нравилось, – заговорил Ксан Ксаныч. – Ты никогда не мелешь ерунды. Не обещаешь райские кущи и Валгаллу.
Сергей усмехнулся, но продолжал молиться.
– Есть одна клиника… в Израиле, разумеется, где ж еще.
Сергей посмотрел на тестя. Тот продолжал пялиться в экран.
– И домик я там присмотрел…
Сердце забилось быстрее. Он не мог уже молиться.
– Но это так. – Ксан Ксаныч махнул рукой. – Влажные фантазии.
Это не были просто фантазии. Ксан Ксаныч из тех людей, кто тщательно планирует каждый шаг, зная о почти всех возможных последствиях. И то, что он «присмотрел» какой-то домик, могло означать, что документы уже подписаны. И это повлечет за собой немалые изменения для всей семьи. Что же он предложит Сереже?
– Как ты встретил Бога? – спросил Ксан Ксаныч. – Только без соборования и всего такого.
Тесть пытается шутить, а значит, еще есть время.
– Мне было семь, когда умер отец.
– Давай называть вещи своими именами.
– Мне было семь, когда отца убили.
Сергей рассказывал эту историю не раз. Но никто никогда так не настаивал на убийстве, как Ксан Ксаныч. Отец Сергея был военным. И, как любой военный, он мог умереть на войне, что с ним и случилось. Даже мальчиком Сергей не винил в этом Бога или того, кто выпустил пулю из снайперской винтовки в русского офицера. Он не видел в этом большой несправедливости или Божьей кары. Мама тогда плакала и причитала: «За что?» Но маленький Сергей не думал о смерти как о наказании. Он верил, что Богу, каким он себе тогда Его представлял, просто очень понадобился его отец. Когда он сказал об этом маме, чтобы утешить, она влепила ему пощечину. Сергей больше никогда не говорил таких вещей. А мама больше никогда его не била.
Отца привезли в цинковом гробу. Сергей прижимался ухом к холодным стенкам и пытался услышать, почувствовать что-то, что могло исходить только от его отца. Веселого и живого мужчины тридцати лет. Но ничего не чувствовал. Был человек – и не стало. Закончился. Неужели там дальше ничего нет? Неужели этот краткий миг в мире, полном боли и страданий, и есть то, ради чего человек тут появляется? И ему стало страшно. Зачем тогда жить, если все равно умрешь? Какой в этом смысл? И как жить, если знаешь, что в любой момент можешь умереть? Он ни с кем не делился своими переживаниями. Но в какой-то момент мысли о смерти стали настолько невыносимыми, что он перестал спать по ночам. Наверно, мама тоже задумалась, потому что однажды оделась в красивое платье, причесала Сережу, почистила ему уши и сказала, что пора познакомиться с Боженькой. Она не знала, что ее Сережа уже с Ним знаком.
В соборе Рождества Пресвятой Богородицы они познакомились и с отцом А. Священник тогда произнес короткую проповедь про любовь. Любить и помогать ближним и есть наше предназначение на земле. И Сереже захотелось так залюбить всех, чтобы не стало войн, не стало убийств, не стало страданий.
– Я тогда поверил, что если буду жить, как заповедал Господь, то смогу сделать мир лучше.
– Получилось?
– Я все еще в это верю.
Ксан Ксаныч вздохнул:
– Иногда я размышляю, почему Бог не дал вам детей…
– Ксан Ксаныч, это не в нашей…
– Я же не в претензии к тебе! Ты хороший и честный человек, я знаю. Я разбираюсь в людях, иначе никакие дочкины слезы, никакое божественное вмешательство не помогли бы, я бы не допустил этого брака, вот тебе крест. – Ксан Ксаныч перекрестился. – И ты хороший священник. Да, начальник косякнул, с кем не бывает. Вставили тебе по самые гланды, но ты как-то справляешься. А ведь мог бросить. Это ж не запрещено у вас – оставлять служение. Нет, ты встал, отряхнулся и пошел дальше. За это я тебя уважаю. За это тебя и любит моя дочь. Но вот что не дает мне покоя…
Он замолчал, переводя дыхание. Слишком длинная речь.
– В такие моменты я готов поверить, ей-богу. – Он невесело хихикнул. – Ты ведь собирался пойти по монашеской линии.
– Я не принимал такого решения…
– Да все к тому шло. – Ксан Ксаныч махнул рукой. – Как вспомню, когда Вика тебя привела, я сразу понял, что ты фанатик. В хорошем смысле, не как твоя мамаша, а как эти ваши старцы, Зосима…
– Это литературный герой.
– А он разве не с натуры писан?
– И мама вовсе не фанатичка.
– Я о другом. Я тогда подумал, что ты вообще не про земное. И думал, что у Вики это пройдет, когда ты ей от ворот поворот. Но я недооценил дочь. Ее настойчивость. Ее рьяность… Она ведь ради тебя на многое пошла, Сережа.
Он снова
