подпись
Иметь:
Паспорт
Копия свидетельства о смерти Тамары
Копия свидетельства о рождении Елены
Не знаю, отправила ли она это заявление. Была ли эта бумага черновиком – или же это единственный экземпляр просьбы, которая показалась ей унизительной?
В другом заявлении, уже в ЖЭС, Елена просит что-нибудь сделать с плесенью, покрывшей западную стену кухни. Стена была наружная, и ветер, разгонявшийся над малоэтажным частным сектором, бил в нее со всей силы, принося с собой дождь и снег. Архитекторы просчитались с гидро– и теплоизоляцией. При жизни Елены я заходила на кухню всего пару раз. Тогда, занятая чайными чашками и тарелками, я не могла рассмотреть черное пятно, расползавшееся от самого плинтуса. Потом, уже после ее смерти, я долго разглядывала плесневелую полоску обоев. К тому времени я много знала об этом: в роликах про строительство и ремонт, которые я начала смотреть после покупки дома, плесень была первой в списке напастей американских домов. Многие ролики были похожи на детектив. Сначала объявлялось, что у семьи, переехавшей в дом, появились проблемы со здоровьем: дети постоянно простужались, у матери началась депрессия, отец чувствовал хроническую усталость. Вызывали специалистов. Люди с приборами по определению влажности обследовали дом. Лом врезается в гипсокартонную на деревянном основании стену, крупный план пробоины – а там густые, темные, зловещие пятна. Плесень.
Когда именно она появилась на Елениной кухне? Как сильно влияла на здоровье? Я знаю, что Елена тяжело перенесла ковид: она лежала с температурой под сорок, а после у нее появилась одышка. Многие действия, которые прежде давались Елене легко, она теперь выполняла с трудом.
Но в целом Елена казалась пышущей силой. Меня поражала ее хозяйственность: почему-то я была уверена, что хорошо готовят только семейные люди, а книжницы вроде меня и Елены питаются чаем, бутербродами, йогуртом и овсянкой. Это оказалось совсем не так. У Елены я ела индейку и креветки, кету и зубатку, запеченную картошку с золотистой корочкой и нежнейшее пюре, домашние десерты и с пылу с жару печенье. Елена ловко управлялась с большими сковородками, кастрюлями и подносами. Гремя посудой, она сливала воду, раскладывала еду по тарелкам, несла, не проливая, полные до краев чайные чашки.
Впрочем, когда дело шло к ночи, она терялась и грустнела. Энтузиазм и уверенность, с которыми она прежде орудовала на кухне, испарялись. Еленины черты лица заострялись, из-под давно стершихся помады и пудры проступала болезненно бледная кожа. В тот раз, когда я впервые осталась ночевать, мы обе чувствовали растерянность и неловкость. Елена предложила это сама, и я, подумав, что ей сейчас тяжело оставаться одной, согласилась.
Она принесла постельное белье и положила его на подлокотник дивана. Я поблагодарила и начала расправлять простыню. Елена стояла рядом, по-видимому не понимая, нужна ли мне помощь. Кажется, мы обе были смущены тем, что это происходит впервые и что мы не знаем, как действуют здесь законы вежливости. Елена сомневалась в том, кто должен стелить постель, и я тоже не была в этом уверена. Мы обе знали, что этикет сейчас не особенно важен и что нужно просто продолжать, пока смущение не пройдет, однако неловкость и суета наэлектризовали воздух. Наконец я покрыла диван простыней, и самое сложное осталось позади. Елена, понимая, что я справлюсь с наволочкой, ушла в спальню. Я достала зубную щетку и наконец взглянула на себя в зеркало. Щеки были розовыми.
Я легла на постель, приготовленную в гостиной, и погасила свет. Большие двустворчатые двери остались открытыми, и Елена тоже не закрыла дверь в свою спальню. Я слышала, как она включает компьютер и, скрипя стулом, придвигается поближе к экрану. Компьютер издавал тот особый электрический звук, какой бывает у старой техники. Щелканье клавиш перемежалось со звуками какой-то онлайн-игры: нежные взрывы, одобрительные возгласы, фанфары. Возможно, она выстраивала в один ряд конфетки, или сортировала предметы, или переливала жидкости – такие игры, монотонные и предсказуемые, перед сном открываю и я.
Наутро Елена сказала, что к следующему моему приезду сделает тирамису.
Я предложила привезти савоярди из Минска. Елена ответила возмущенно. Что за фокусы – она и так знает, где купить савоярди. Она знает, где найти хорошую кету и зубатку, она умеет все это выбрать и приготовить.
Столичная добытчица, миссионерка больших магазинов – почему я подумала, что в Гродно не найдется печенья?
Квартира
Мы с В. решили купить свежий чеснок. В деревнях на обочинах дорог часто можно найти табуретку с выставленными на ней овощами и ягодами – так идет торговля с теми, кто проезжает мимо. Мы сели на велосипеды и поехали в сторону фермы. Табуретки не встречались. Я предложила ехать дальше, в соседнюю деревню. В. согласилась. В Прудище табуретки были – с крупным чесноком, ровной розоватой картошечкой, сливочно-зелеными кабачками и плотными связками яблок. В. предложила пойти к той, рядом с которой лежал рыжий кот. Нас сразу заметила хозяйка – пожилая зеленоглазая женщина в хустке, хлопковых штанах и синей плотной жилетке. В. попросила две головки чеснока, а еще огурцов, помидоров и зелени для салата. Женщина ушла в огород. Когда мы забрали покупки и отъехали, В. сказала: «А ведь невозможно будет так любить деревню в какой-нибудь другой стране». Я согласилась. В., немного помолчав, добавила: «Но там будет что-то другое». Я ничего не ответила. Конечно, В. была права, но никто из нас не знал, что с этим делать.
На обратном пути В. рассказывает про хутор, на котором вырос ее отец. Она никогда не видела этот дом и не бывала в нем. Папино детство, о котором он рассказывал с нежной тоской, не связывалось для нее ни с какими определенными пейзажами, интерьерами и вещами. То, из чего складывался опыт, отсутствовало, поэтому суть историй ускользала. В. сказала, что хотела бы побывать на хуторе. Сейчас он стоит заброшенным, и отец поговаривает о том, чтобы туда съездить.
Я ответила, что, кажется, в Беларуси у многих так. Деревня моего детства, например, по отношению к семейной истории была случайным местом – бабушка и дедушка оказались там из-за дедова распределения в местную школу. И он, и она родились далеко от Озерницы, там не было ни членов семьи, ни друзей детства, ни памяти – только работа и дом, выделенный сельсоветом. Спустя несколько десятилетий они сроднились с деревней, но я думаю: а начал ли бы дед пить, если бы жил среди своих людей в привычном ему месте? Была ли бы бабушка такой неприветливой и сердитой,
