уведомлением телефон, хмыкает: — А ведь твой возлюбленный, кажется, это и предлагал: сбежать в сон, только не до окончания зимы, а навсегда.
Продирает холодом, словно ветер прорвался в кофейню и юркнул под свитер. Янина ежится:
— Впасть в зимнюю спячку — заманчивый вариант, но чтобы навсегда… Нет, спасибо, я слишком люблю эту жизнь.
А правда ли ты ее любишь? Или привыкла так считать, нацепила маску уставшей, но гордой оптимистки, стоишь в белом пальто красивая: я, мол, никогда не мечтала сбежать из этого мира в какое-нибудь там Средиземье или Хогвартс! А на самом деле…
На самом деле ничего привлекательного в реальности нет, и не потому ли твой чародей сплел золотую цепочку проклятия? Несложно почуять, как из раза в раз ты переступаешь порог сна с одним-единственным затаенным на дне сердца желанием: вот бы не просыпаться.
Сон, неожиданно покорный, вбрасывает Яноро не в привычную белизну прохладных стен, а в рыночную толчею, пахнущую сладостями, металлом и благовониями. Сердце заполошно колотится у нее в груди — разве можно уснуть с таким бешено стучащим сердцем? — а ноги по инерции продолжают бег.
И все же шаг ее замедляется — сам собой.
«Столько времени, — потерянно думает Яноро, — а я никогда не выходила из его дома».
Но так много дел: и воздушные змеи с цветными фонарями в когтях, и трепещущие флаги гирлянд, и странное блюдо, похожее на кокон из тончайших карамельных нитей, невыносимо сладкое снаружи, обжигающе соленое внутри, он готовил специально для нее, согнувшись над маленьким котелком, и пальцы его танцевали, выплетая сложный узор, даже неловко есть…
Боль потери так сильна, что даже на вечной жаре ее пробирает дрожь. Яноро обхватывает себя руками и смотрит, не может не смотреть на свои покрытые трещинами ладони.
«Нужно достать перчатки», — так думает она. Пусть никому в толпе нет дела до ее рук, никому из этих людей с кожей цвета драгоценных металлов и никому из тех, кто решил: не обязательно больше быть человеком. Но Яноро еще помнит их свет, нежный свет в сердцевине ладони, и ей кажется, что один неловкий шаг — и она рассыплется в прах.
Но идет она совсем не к лавке с перчатками, а застывает на середине шага перед золотокожей женщиной, щедро разливающей какао из огромного котла. Пахнет шоколадом и пряностями, Яноро чувствует вкус на языке, еще не успев попробовать. Пила ли она какао там, в странном мире, который она продолжает упрямо звать реальностью? Тот вкус только отголосок воспоминания, но нет ничего реальнее тающего на языке шоколада, который она пьет из широкой глиняной чашки с неровными стенками, сладость оседает у корня языка, сменяется щиплющей легкой остротой, в горле остается привкусом гвоздики… Яноро пьет, и чашка кажется ей бездонной.
Огромная рыжевато-бурая птица с изогнутым клювом, с медным колокольчиком на кончике крыла мягко отстраняет ее в сторону, а потом поднимает свою чашку, будто предлагая тост. Яноро несмело улыбается в ответ. Она, подумать только, почти ничего не знает о городе своих снов. Только белые стены, только северный ветер, имя ему — Немилость, никак не доносящий снеговые тучи с далеких гор.
Они переплетают руку и крыло, перья шелковисто скользят по запястью Яноро. Коротко вздрагивает и затихает медный колокольчик. Яноро пьет из чашки рыжевато-бурой птицы, и какао этот сладок, как сон.
Но только в этом городе Яноро никогда не спит.
Оставив чашку с густым осадком на дне, она идет дальше. Улица вихляет, словно в танце, цветные палатки торговцев — оборки праздничного платья. Но горы всегда видны на самом горизонте, их туманные громады, отливающие темным багрянцем в мутном солнечном свете. Сколько лет равнодушный северный ветер не доносил от них снега, одну только вездесущую красную пыль?
«Я пойду к горам», — вот что думает Яноро, покупая перчатки. Мелкие звонкие монеты с квадратным отверстием по центру, нанизанные на нитку, откуда-то берутся у нее в карманах. Тонкая серая ткань перчаток похожа на паутину, но только еще более неощутима на коже. Если спрятать руки в тени, если прищуриться, можно сделать вид, что руки ее все еще целы, что она прячет от чужих глаз свет, а вовсе не трещины.
«Я пойду к горам», — так думает Яноро, петляя между белых домов с нарисованными дверьми, глазами, звездами, кто во что горазд.
Там, в горах, в самых дальних ущельях притаилась зима. Яноро вспоминает: слякоть, покрасневшие даже в варежках пальцы рук, сосульки напротив окон. Тонкая струйка холодной воды. К горлу подступает тошнота. Зачем тебе туда, маленькая смешная девочка? Из чистого ли упрямства? Она отпугивает эту мысль.
Бывают ли сны бесконечны? Она не знает. Но если выход есть, то он, должно быть, там: где реальность и сон сливаются воедино.
Яноро трет ключицы. Заклятие отзывается щекоткой где-то под кожей — не унять.
Горы у горизонта кажутся багряными и рыжими, как перья большой хищной птицы.
Если верить календарю, уже неделя, как наступила весна. Если верить погоде за окном… Нет, она тоже намекает на весну: утренний птичий щебет полон непривычной радости, по подоконнику стучит капель, ветки деревьев готовы вот-вот набухнуть почками. А что под мелкими лужами, подстерегающими у подъезда и на пешеходных переходах, иногда предательски прячется лед — ну, издержки климата, прекрасно знала, где выбирала остаться на еще одну зиму.
Янина радуется этим мелочам — вернее, заставляет себя радоваться, применяя прочитанный в Сети лайфхак: мол, если будешь улыбаться, то и настроение улучшится. Пока что от вымученных улыбок болят щеки, от подозрительных взглядов прохожих портятся и без того никудышные нервы, а коллеги пытаются вызнать, какое чудо заставило ее, неизменно хмурую последние недели, разулыбаться. «Чудо, — мрачно думает Янина, — это то, что я до сих пор на вас не сорвалась».
Откуда такая раздражительность — из-за усталости? Или, наоборот, усталость стягивает кривую маску дружелюбия и обнажает истинную суть?
Так или иначе, спустя три дня Янина решает, что насилие еще никому не помогло, и останавливает эксперимент.
Она ждала весну, она была бы рада улыбаться искренне, даже смеяться в голос, никого не стесняясь, как делала… Она же делала так раньше? Но весна робка, осторожна, замирает после каждого движения, как Янина, случалось, замирала перед возлюбленным своим чародеем; и под пальто все еще приходится надевать кофту, в карманах — носить перчатки, и пускай погода позволяет не прыгать после работы в троллейбус, а прогуляться, у Янины не хватает
