и дурак сможет, – произносит дед, будто сам эти пирожки испек, прямо тут, на лесной поляне. Дед любит разные присказки, столько их знает! А меня они смешат.
Я ем и смотрю на свои сапожки. Вытягиваю ноги вперед и ковыряю подошвой рыхлую землю. Дед допивает бутылек, откидывает его в траву и тянется в рюкзак за вторым. Я замечаю торчащую из рюкзака зачехленную в мешковину двустволку, которую дед сам обычно называет «обрез».
– Деда, ты что, с собой ружье брал?
– Много будешь знать – скоро состаришься, поняла?
– Поняла. А зачем нам тут ружье? Покажешь, как оно стреляет? О, а давай…
– Вот когда корзина полная будет, тогда и покажу, – тычет дед пальцем в сторону корзинки для грибов, смотря на меня, а потом продолжает свою трапезу.
– Я мигом, деда!
Опомнившись, догадавшись, трясущимися руками хватаю корзинку, палку и бегу к кустам и траве. Ворошу широкие листья, нетоптаные сплетенные стебли трав. Огибаю деревья. Видно, что место нехоженое, но грибы не встречаются. Но я же упорная, вредная, буду искать. Да где же эти грибы?! Бурундуки, что ли, их растащили? Эх, специально меня дед отправил, а сам небось сидит у коряги и посмеивается, доедая пироги. Вот же напасть! И где вы прячетесь? Если б у знакомых мест остановились, я бы тогда быстро корзину наполнила, а тут еще пойди поищи грибную тропку. Заметить сначала надо, понять место.
А если с пустой корзиной вернусь, мало того что дед не покажет, как стрелять, так еще и высмеивать всю дорогу станет.
В глубине души, отдаленно, я отчаиваюсь и думаю, что никаких грибов мне уже не найти. Но упорно продолжаю поиски. Брожу, пригнувшись к земле, высматриваю. Все без толку! Тело уже ноет от усталости, особенно ноги. Будто бы силы начали оставлять меня еще на пути к этому месту. Но походы в лес я люблю сильнее всего на свете, поэтому не хочу признаваться себе в том, что пора бы вернуться и отдохнуть.
Уже без прежней доли веселья и не так бодро я брожу от дерева к дереву. И вот наконец грузди! Широкие, словно блюда. Сбились целой семьей, укрылись подстилкой из опавшей листвы и хвои, опутались паутиной. Собрали в сердцевине шляпок росу и прячутся под колючими кустами. Грузди немолодые, оттого ломкие; возьмешь неосторожно – и раскрошишь хрупкую ножку или отломишь край широкой шляпки. Трясущимися руками и с колотящимся сердцем, предчувствуя что-то интересное, скорее собираю съедобные находки в корзину и тороплюсь назад. Корзина неполная, но хоть что-то я добыла.
– Деда, я нашла! Деда, грузди… – Запыхавшись, сбивая носы у сапог о корни деревьев, тороплюсь назад.
В ответ мне доносится заливистый, бурлящий храп и тут же стихает.
Корзинка с грибами падает из моих рук, рассыпая грузди, которые выкатываются и ломаются, становясь похожими на груду разбитых тарелок.
Тяжело дыша и уже готовая разреветься, обвожу взглядом всю картину.
Дед спит, сидя на земле, запрокинув голову назад и прикрыв лицо шляпой. У его ног валяется еще один допитый «пузырь». В руках у спящего деда обрез, он держит его дулом кверху, приставив к плечу.
Чуть переведя дух от быстрого бега, наконец замечаю, что неподалеку, в кудрявых кустах волчьей ягоды, кто-то шуршит. Смотрю в сторону потрескивающих под чьими-то тяжелыми лапами веток и чувствую, как ужас разливается внутри, переполняясь, вырываясь из легких в горло и назад. Холодный пот остужает горячую кожу. Мысленно бросаю все, даже деда, и бегу вон отсюда. Но продолжаю стоять, прикованная к месту, словно проклятая, словно мои замечательные яркие сапожки наполнились свинцом. Мысленно кричу что есть силы, так, что в моих фантазиях дед просыпается, а с верхних веток осин срываются и разлетаются прочь напуганные птицы, начинают метаться над верхушками деревьев и вторить эху. Хотя в действительности чувствую, как пересохшее горло хватает отчаянно пьянящий колкий воздух, и не издаю ни звука.
Медведь!
Зверь с массивным телом лениво топчется у куста, богатого на увесистые гроздья ягод. Он занят своей трапезой, поглощен поеданием дикой жимолости. Сует огромную мохнатую морду меж переплетенных веток, добывает вкусные плоды. Громко сопит и ворчливо порыкивает, когда колючие ветки, наклоненные его же лапами или сдвинутые его мордой в сторону, щедро хлещут по носу.
Убежать? Немедленно убежать! Отступить осторожно и тихо, пока хищник еще увлечен своим занятием и не чует, что рядом добыча поинтереснее. Да, отступать тихими, аккуратными шагами, а потом пуститься бежать – бежать до самого конца, пока в легких не закончится воздух, пока не заболит в боку, пока не собьются ноги. Бежать, пока лес не останется далеко позади и не смолкнет под ногами его мягкий, убаюкивающий травяной шепот.
А как же дед?.. Перевожу взгляд с бурого на пьяное, тяжело дышащее тело. Руки его безжизненными плетьми повисают на фигурном деревянном корпусе ружья.
Треск надломленной ветки разрезает пространство и заставляет сердце рухнуть от испуга куда-то ниже моих ступней и сжаться. Смотрю сначала на медведя, не привлек ли его этот звук, а потом – на дерево. Зверь не замечает привычного для леса треска и продолжает есть. Он одергивает бугром шерсти, словно мохнатым своим плечом скидывает неожиданный диссонанс звука со спины, не отступаясь от своего занятия, продолжает есть.
– Тсс! Тсс, – откуда-то с верхних веток дерева незаметно спускается Рысий Коготь – умелый следопыт чероки. Незаметно… если не считать одну сломанную ветку. Хорошо, что ее раскатистый, зычный треск не привлек внимания зверя.
Рысий Коготь прикладывает указательный палец к губам, показывая, чтобы я не издавала ни звука.
Мысленно радуюсь скорой подмоге, выдыхаю атаковавший меня страх и жду – уверена, у него есть в кармане надежный план. Рысий Коготь сползает босыми ногами по рельефной коре, ловко перехватывается руками за очередную ветку и приседает на самой нижней, которая растет в паре метров от земли, прямо над дедовой головой.
Следопыт пытается вытянуться на ветке, словно прилечь на ней, и дотянуться до ружья. Маленький острый сучок цепляет на себя плетеное ожерелье из деревянных бисерин-трубочек, и они цветными градинами исчезают в изумрудной траве, отпрыгивая в разные стороны друг от друга, словно напуганные сверчки. Я замечаю пару желтых бусинок, откатившихся к моим ногам. Зачем-то вспоминаю, что желтый – цвет смерти.
Рысий Коготь делает еще один рывок вперед, острый сучок протыкает загорелую щеку индейца, и темная кровавая струйка сползает по ветке, капая густыми кляксами на ворот дедовой рубахи. Я смотрю на образовавшееся темное пятно, а Рысий Коготь, стиснув зубы, продолжает попытки дотянуться до оружия. Ему удается без лишнего шороха ухватить ружье за дуло и, выдернув, высвободить из потных дедовых ладоней.
Рысий Коготь подтягивается назад, усаживается ближе к стволу, выдыхает и протягивает ружье в мою сторону. Да, он хороший следопыт, верный товарищ, но меткостью не отличается. Хотя я надеялась на его зоркий глаз…
Рысий Коготь жестами показывает, что не сможет спуститься на землю бесшумно: внизу сухие ветки. Просит, чтобы я сделала один шаг в его сторону и протянула руку, тогда он сможет передать мне ружье. Но я знаю: это плохая затея. Да, медведи подслеповаты, и я не замечена, пока не двигаюсь, но слух у косолапого хороший, а на мне все те же резиновые сапоги с твердой подошвой! Шаг – и тонкие веточки под ними хрустят, как бабино новогоднее печенье. Медведь дергается в мою сторону мохнатой взъерошенной мордой, но снова утыкается в ягодный куст, нервно хватая пастью дикие плоды. Чувствую, что его покой рассыпается на песчинки и стремительно струится прочь, как песок в стеклянной колбе часов, наполняя чашу. Мгновение – и зверь заинтересуется, метнется к нам!
Еще один шаг – треск веток, резкий сдавленный медвежий рык, его неспешные, неуклюжие шаги в мою сторону, нервное подергивание бурой башкой, тепло деревянного, покрытого лаком цевья в моей ладони, звучный щелчок тонкого рычажка, и встреча наших с медведем взглядов через полукружие прицельной планки…
Чувствую, что дыхание становится частым. Зажмуриваю глаза – и… все! Тупая боль пронзает где-то чуть ниже плеча, одновременно смешиваясь с пугающим округу и меня звуком
