допускала перемен, отвечающих ее требованиям.
Заканчивая переодеваться, она отступила от длинного зеркала, чтобы устроить себе нечто вроде профессионально объективного осмотра, порядок которого сложился за долгие годы этого ритуала. Высокая тонкая фигурка в переливчато-синих тонах, которые рубчатый вельвет приглушал почти до черного, уставилась на нее в ответ с серьезным и старательным любопытством; отметила темные волосы, безупречно зачесанные вверх ото лба; задержалась на секунду на изумительных глазах; помедлила на бледной бархатистой тени, лежащей на гребне скулы; засомневалась при виде слабо покачивающихся сережек из граненой стали; серьезно обдумала алый цвет губ; затем быстро пробежала взглядом по длинным темным линиям, из которых узкие и нервные белые запястья выступали, как обособленные живые существа. Она была готова.
Недавно она прочитала в одном журнале статью под названием «Сорок лет – повод для радости». Прочитала внимательно, гадая, почему сам факт достижения сорокалетия воспринимается как угроза для радости. Статья именно так и считала, но все, что удалось выяснить из нее, – что невезучим сорокалетним женщинам следует прилагать все старания, чтобы выглядеть тридцатипятилетними и не думать об этом. Ей как раз было тридцать пять; если бы не Ричард, она вообще не вспоминала бы о своем возрасте, а если и вспоминала, то просто констатировала факт как дату саму по себе, которая не имеет смысла как таковая. Она сошла вниз, к мужу.
Он развел огонь, который теперь жарко пылал, и устроился в одном из старых плетеных кресел Дороти, поставив перед собой на стол бокал. Войдя в кухню, она поняла, что он уснул, но он спал и просыпался с такой молниеносной легкостью, что это могла заметить лишь она.
– А теперь, – сказал он, – выпей большой бокал беспошлинного джина.
Она заметила, что свой чемодан он поставил на буфет.
– Что с нашим ужином?
– Сначала ты должна выпить достаточно, чтобы перестать беспокоиться о том, что не имеет значения. Я приготовил нам вкуснейший ужин.
– Ты на редкость одаренный человек, – отозвалась она, опускаясь во второе плетеное кресло с бокалом, который он подал ей.
– Мои сосуды полны свечей[11], – ответил он. Такие замечания забавляли ее, но смеха не вызывали.
– Больше никогда этого не сделаю, – помолчав, добавил он.
Он изучал ее с отрешенной серьезностью, означающей, как ей было известно, его одобрение. И мне нельзя даже бровью повести, думала она, тем более благодарить его за то, что выбрал мне одежду и согрел комнату; я должна оставаться спокойной и равнодушной ко всему, что он делает, и все будет в порядке.
– Хочу завтра утром пройтись по магазинам. Чего бы тебе хотелось?
– Мне бы серьги, – сразу же ответила она. Ему нравилось, когда какая-нибудь просьба у нее была наготове, нравилось исполнять те ее желания, которые некоторое время лежали у нее в голове на поверхности, и не нравилось, когда она отторгала материальные порывы, подобные по-детски жадному приобретательству, хотя, конечно, эта сторона их обоих – «живи и отдавай» – имела бесконечно секретные правила. Ей следовало хотеть то, что было интересно ему, и предмет ее желаний должен быть таким, чтобы он мог его дать. Она знала, что серьги будут красивыми и к лицу ей.
– И перочинный нож? – вопросительно добавила она. Перочинные ножи он обожал, владел огромной коллекцией, к которой ей нельзя было даже притронуться.
– Зачем тебе понадобился перочинный нож?
– Он был бы очень кстати, – ответила она, выказав уязвимость истины, и поняла, что лишилась всяких шансов получить перочинный нож.
Он фыркнул и допил свой джин. Фыркать он умел сценически.
– Что-то не так?
– Абсолютно ничего. Вниз по моей глотке движется прекрасный раскаленный штопор. Несколько недель джина не пил.
Он вынул блюда из духовки.
– Хорошо поработал, – заметила она, наблюдая за ним.
– Хорошо, – согласился он. – Впрочем, обольщать того, кого знаешь уже давно, гораздо утомительнее.
Раскаленный штопор внезапно ввинтился ей в основание позвоночника. Она сказала:
– Как ты додумался завернуть стейк в бумагу?
– В горячую промасленную бумагу. Не сделай я этого, он получился бы пересушенным. Это неприятное и непоправимое свойство – здравый смысл. Давай есть.
На тарелках у них лежал впечатляющий ужин.
Она спросила, что он сделал с картофелем – получилось потрясающе, а молока в доме не было.
– Не помню. Думаю, добавил какое-то спиртное. И поскольку больше я никогда не буду готовить картофельное пюре, оно просто обязано было получиться потрясающим.
– Ты выдающийся кулинар.
Он отложил нож и вилку.
– Но ты только вдумайся, – сказал он, вперив в нее взгляд с искренностью, верить в которую она не собиралась. – Осознай, насколько тебе повезло присутствовать при таких событиях. Допустим, был бы я настырным и гораздо менее способным человечком, пытался пробовать что-то новое и твердо решил уловить суть: только представь, какую картошку тебе пришлось бы вынести и как мало значило бы для тебя то, что суть я таки уловил. Делать что угодно следует не с умом, а чуть более, чем хорошо.
– С такими последствиями? – Она и смеялась, и недоумевала.
– Разумеется. И больше не делать никогда.
– Решительно с тобой не согласна, и вообще не представляю, как тогда вертелся бы мир.
Он протянул к ней руку ладонью вверх по столу.
– Моя дорогая, – сказал он, – мир будет продолжать вертеться, что бы ты ни сделала. Он сам свою ось точит. Ты и я тут совершенно ни при чем. – Он согнул пальцы, собрал их в кулак и снова распрямил.
– Не принимай всю эту историю на свой счет. Ты не имеешь к ней никакого отношения. Это не твоя вина, даже косвенно. Я буду драться потому, что ненавижу, и потому, что решил драться, а не потому, что мне кажется, что я мог бы предотвратить войну. Серьги я тебе куплю, нож – нет.
Она подала ему руку. Тогда она отчетливо ощутила, что она – его часть, может, и не та часть, которую выбрала бы она сама, но, с другой стороны, возможно, это не вопрос выбора. Мысль (она поразила ее, потому что раньше никогда не приходила в голову), что, наверное, и он не мог толком выбрать, какую именно часть его самого она составит, возникла и уравновесила их неустойчивую близость.
– Я сама куплю себе нож, – сказала она.
Он расцвел ангельской улыбкой.
– Ты выберешь ни на что не годный.
Она уже собиралась спустить ему с рук эти слова, когда хлопнула входная дверь. Господи, я же так и не сказала ему про Ричарда, подумала она. Ах, черт, как я могла забыть? А вслух сказала:
– Это Ричард Кортин, он приехал переночевать. Извини, дорогой, что забыла предупредить
