class="p1">– Хочешь, мы купим телескоп? Самый настоящий, как у астрономов.
– Астро-гномов?
– Да, самый настоящий телескоп.
– Не знаю, – жмет он плечами, – наверное, хочу.
– Я тебе обещаю, мы обязательно дождемся маму.
– Да. Обязательно.
– Ты мне веришь?
Гриша молчит и не верит.
Уже после, когда комету перестали ждать, а Гриша возмужал еще больше, я совсем случайно наткнулся на заметку в сети.
«Указанная комета, – писали там, – носит название Хаякутакэ (С/1996 В2), названа в честь ее первооткрывателя, который незадолго до появления улицезрел ее в телескоп. Комета проходила сравнительно близко от Земли, была очень яркой и легко наблюдалась невооруженным глазом в ночном небе. Научные расчеты показали, что в последний раз комета была в Солнечной системе 17 000 лет назад».
Что такое эти семнадцать тысяч? Подумаешь, просто цифры.
5
Договорились с матерью, что после собеседования она позвонит.
– Только не говори, что переживаешь.
– Я переживаю, позвони.
Гриша учится завязывать шнурки. В садике, говорит бабушка, все придется делать самому. Сидит на табуретке, упорно пытаясь совладать с петлями. Бабушка терпеливо ждет и не пытается даже помочь. Я не могу смотреть, как мучается мой ребенок. Мне проще будет каждый раз приезжать в детский сад.
– Гриш, если не получится, ты их прямо в ботинки заправь. И все.
– Ну! Научишь! Тоже мне, советчик, – недовольно бурчит матушка.
Гриша просит оценить – получилось вроде. Бабушка ворчит, повторяя, что завязать на узел может каждый, а развязать – на, попробуй.
В результате я сдаюсь и помогаю. Гриша улыбается, но получает от бабушки очередное наставление, как тяжело ему придется в саду. Таких, как ты, у воспитателей целая группа.
Неправда, Гриша такой один.
Я развяжу любой узел, двойной и тройной, лишь бы Гриша был счастлив. Как в прощальный бой провожаю мальчика, представляя, что вот-вот окунется он в новый мир, встретится с системой обязательств и станет почти таким же, как все, безвольным рабом, выполняющим требования воспитателей и нянечек.
– Вечером еще потренируемся.
Обнимаю сына и прошу, чтобы тот не беспокоился.
Все будет хорошо, вот увидишь.
Сегодня Гриша останется с бабушкой. Мне заступать на сутки, весь район в моем распоряжении. Или, наоборот, я в распоряжении всего района. Единственная уважительная причина, по которой могу провести ночь вне дома, – дежурство. Иногда, честно сказать, я вру матери про очередной служебный наряд. Особенно, когда Оксана готова меня принять, когда я готов приехать или когда хочется расслабиться, упившись, например, вдрызг. Доверием матери особо не пользуюсь. Да и за годы службы она изучила мой примерный рабочий график.
Но сегодня все действительно чисто. Я никого не обманул.
В сутках, на самом деле, есть приятный момент – следующий за ним отсыпной день. Значит, завтра смогу провести время с сыном. Даст бог, разберемся мы со шнурками.
Я следую в комнату вооружения, чтобы получить табельный «Макаров» и шестнадцать патронов. Дежурный кричит, что планерку сегодня отменили, можно не торопиться. Да я особо и не тороплюсь. Куда мне теперь торопиться.
– Второй шкаф. Тридцать семь.
Получаю пистолет, надо бы почистить. В последний раз я использовал масленку после контрольных стрельб. С тех пор сколько уже прошло, месяц, два. Сейчас нахлынет тыловая проверка, заставят писать объяснения. Ну, напишу. Сложно, что ли.
И, словно прочитав мои мысли, дежурный кричит:
– Серега, почисти ствол. Обещали приехать.
В дежурке постоянно кричат. Дежурного можно понять. Он раньше молчал, а потом узнали, что это за дежурный, стали подкалывать, и теперь тот огрызается на каждого.
– Когда в космос полетим, Андрюха?
– Полетим, – отвечает.
– Привези посылочку с Луны, а? Попросишь?
Брат Андрюхи – самый настоящий космонавт и выходил – т уда, в непостижимую толщу, и возвращался даже. Теперь брат живет в Москве ли, в Подмосковье, сам Герой России и новых готовит героев, а вот Андрюха сидит за непробиваемым стеклом, отвечает на звонки обиженных и оскорбленных, формирует наряд, заполняет журнал учета и кричит, кричит оттого, что не герой, оттого, что космоса не видел и ничего уже не увидит, кроме жеваных стен полицейской трущобы.
– Кто во второй группе? – кричу в ответ, еще сильнее, чтобы дежурный понял, кто здесь главный.
– Гнусов, – кажется, совсем уж неприлично громко орет дежурный. Или я так реагирую, услышав фамилию напарника.
Гнусов так Гнусов – мне с ним детей не крестить.
Захожу в кабинет, не здороваясь. Гнусов перебирает бумажки, заглядывает без конца в шкаф. Нам поговорить бы, так и так, выпили-перебрали, понесло не туда.
Но мы не разговариваем.
В дежурные сутки я не занимаюсь рядовыми служебными делами. Если начнешь работать, хотя бы в сводку заглянешь или в информационную базу, чтобы проверить, не засветился ли кто из твоих, – знай, в тот же миг на районе что-то случится, и теплый прокуренный кабинет придется сменить на свежий участок местности.
Поэтому спокойно включаю компьютер и вместо протокольных бланков выбираю пасьянс «Паук». Гнусов косится, что я там делаю, неужели работаю. Убеждается, что своим дежурным принципам и суточным суевериям не изменяю, бросает бумаги и уходит. Дверью он хлопать научился, подумаешь. Раньше держался, то покурит, то на улицу выйдет, а сейчас – херакнет от души, до предельного стона косяка, и успокоится.
Шалят нервишки, а куда деваться.
Но вспоминаю про «детский материал». Время уходит, а детей не нашли. Все-таки надо поработать. Некогда расслабляться.
То один заглянет, то второй.
– А где Гнусов? – с просит следак, молодой совсем парнище. Пожму плечами. – Гнусов не появлялся, нет? – задаст участковый, уже постарше. Я крикну: «Вы задолбали!» – потому что на молодых сотрудников кричать не надо, им без того тяжко, а вот служивым бездарям неожиданный пропесончик – самое то.
Нервничаю. Разозлить меня стало просто, и все чаще я стал задумываться о профпригодности. Сейчас нагрянут кадровики с психологами, проведут тестирование.
Да пусть приходят.
На самом деле я психую, что Гнусов нужен всем, а я – никому. Как-то один пепеэсник в шутку назвал меня списанным материалом. Расслабься, говорит, сколько тебе до пенсии. А до пенсии мне больше, чем этому пепеэснику до рыльно-мыльного перепихона. Он, кстати, тоже со мной не разговаривает. Никто не любит правду.
Пишу Оксане. Хочу, чтобы пришла в отдел на ночь. Посидим, попьем чайку. Поговорим. Так и пишу односложно и размыто, чтобы поняла обратное: никаких разговоров, никакого чая. Отвечает сразу, обещает прийти.
Ночью в отделе хорошо. Ни души.
Скребется за стенкой дежурный следак, разбирая бумажные завалы. Шьет свои делишки, поручения пишет. Внизу шумит дежурка, и, даст Бог, спокойная выдастся
