об искусстве больше, чем интеллигентный еврей, — в Русском. А на втором месте ты ни за что не угадаешь. Узбекистан!
— Как это Узбекистан, откуда? — Вадим действительно удивился.
— А вот. Это когда еще с формалистами боролись, там директором музея был какой-то ссыльный, что ли, художник, и вот он прямо по баракам и коммуналкам или даже по помойкам все собирал — никому же не нужно было, даже Малевич никого не интересовал. Вот, и этот чел там целый музей устроил. Сам умер давно, а узбекам куда это девать? Я вообще думаю, что завтра там талибы будут или ИГИЛ, и просто пожгут все музеи, типа харам. А это блин, реально сокровищница русского искусства, и я бы ее, кроме шуток, уже сейчас бы у узбеков или выкупил, или выменял на что-нибудь. Наверняка в Эрмитаже или где есть какие-нибудь сокровища Тамерлана — вот их узбекам отдать, а нам картины.
— Или высадить роту спецназа да просто выкрасть, — предложил Вадим. Попросили счет, пошли дальше смотреть на аннексию.
Глава 51
Мама опять заехала, и Валентина даже улыбнулась, открывая ей, но родного человека разве обманешь?
— Опять лежишь, — строго сказала Катерина Тихоновна, проходя в комнату. — Депрессия у тебя, и ладно, к врачу не надо, я сама не верю в терапию, но хотя бы поделай что-нибудь — ну вот Игорешины вещи пора уже разобрать, что-то выбросить, что-то отдать. Можешь дать мне его ключ, я сама приду, когда тебя не будет, заодно приберусь, вон пылью все заросло.
Валентина молчала.
— Кстати, когда тебя не будет? — не сдавалась мама. — Отпуск, может, уже и заканчивать пора, работа лучший терапевт, закрутишься и пройдет. Я же вчера в музей заходила, именно посмотреть, как там без тебя. Веришь — плохо! Только школьники с экскурсиями и ходят, народу почти нет. Даже у «Быка» люди не толпятся, мимо проходят, неинтересно им быка смотреть. Ты смеешься, — Валентина не смеялась, — а это ведь влияет на атмосферу, когда в музее знают, что директор в лежку лежит.
— Мама, — в принципе с родителями, и с мамой прежде всего, можно разговаривать, пользуясь только одним словом, меняя только интонацию. Но сегодня это у Валентины, кажется, не вышло.
— А что мама? Я все понимаю, и ты знаешь, я всегда за тебя, твой лучший друг, но это ведь даже уже не траур, это паралич. Так нельзя. О Пете подумай, да и о себе, и ну-ка ну-ка, дыхни — ты пила? А нельзя же, алкоголь это депрессант.
Валентина еще раз вздохнула. В невынесенном мусорном ведре действительно лежали две пустые винные бутылки, вчерашняя и позавчерашняя. Завтра Валентина планировала добавить к ним сегодняшнюю.
— Ну Валечка, — мама положила руки ей на плечи. — Я же не говорю тебе срочно нового мужа искать или еще что-то. Все понимаю, Игорь был хороший. Но был, был. А теперь осталась ты. Надо жить.
— Мамочка, — верный признак того, что Валентина злится. — Давай так. Я тебе сейчас все объясню, и ты больше со мной не будешь выяснять отношения, — мама напряглась. — На работу я выйду. О Петечке забочусь. Вина пью не больше, чем с Игорем. Депрессии нет, настроение хорошее. Но депрессия будет, если я не узнаю, кто Игоря убил, или если узнаю, но окажется, что у убийцы все хорошо, и что он живет счастливо.
— Погоди, — голос матери стал откровенно испуганным. — Ты, что ли, убийц собралась искать? Чтобы Петенька сиротой остался, и чтобы мне без тебя только ложиться и умирать?
И на это уже у Валентины ответа не было. Соврав что-то про полицейского инспектора, который обещал не оставить дело Гаврилова и рано или поздно обнаружить убийц, даже если они уехали из Франции хоть бы и в Америку, Валентина проводила женщину к внуку, сама пошла заваривать чай — ну да, план ее был пока на том же уровне, что и тогда с Гавриловым в Париже, идей нет, но наверняка придут. Думала даже вернуться к варианту с выходом на западную прессу, все рассказать журналистам и про картину, и про узбеков-похитителей со слов мужа, но тогда-то цель была отпугнуть идущих по следу киллеров, а теперь-то что, к себе их привлекать, одного мужа мало? И при этом чувствовала — есть еще какая-то идея, прямо на поверхности, просто она ее пока не заметила.
Сели с мамой за стол, включили телевизор, обе не в духе, но люди-то родные.
Глава 52
(1995)
Коричневое сухое растрескавшееся поле уходило за горизонт, и как тракторы на распашке — ржавые рыбацкие шхуны. Американец открыл рот, смотрел вдаль.
— Честно говоря, — переводчик из посольства жарко дышал в ухо, ростом пониже гостя, вставал на цыпочки. — Лодки оставили специально, так бы их на металл давно растащили, но лично президент сказал оставить, чтобы нагляднее было, и за порядком следит даже не полиция, а сами местные гангстеры, у них с властями своего рода альянс.
— Боже мой, Боже мой, — только и повторял гость. Переводчика он, кажется, не слушал, — Неужели это морское дно?
— Двадцать лет назад еще было море, да, — подтвердил переводчик. — Ушло, и рыбаки поумирали, одни только лодки и остались.
Американец вздохнул. С президентом они общего языка не нашли, узбекский лидер не понимал, о чем говорит вице-президент США, а тот ни о чем другом не хотел, и все три часа первой встречи говорил об углеродном следе, о том, что среднегодовая температура повышается ежегодно, на севере тают льды, и однажды наступит время, когда жара круглый год будет стоять в нынешних умеренных широтах, а Центральная Азия станет вообще непригодна для жизни. Президент спросил, слышал ли американец о проекте поворота сибирских рек — конечно, не слышал, — и узбек оживился, стал вспоминать свернутый когда-то Горбачевым план, очевидно, полагая, что нынешние российские власти привыкли прислушиваться к рекомендациям американских партнеров, и если вице-президент с экологических позиций расскажет об этом Ельцину, то к повороту рек можно будет вернуться, идея-то была прекрасная, а те деревни в Сибири, защита которых в свое время и стала решающим аргументом в пользу отказа от проекта, теперь все равно вымерли, стоят брошенные, защищать уже нечего. Но американец если о чем не знает, то это
