в коридоре, девушки там не было: завершив свои занятия, та отсиживалась у себя в купе, решая кроссворды из толстой книжонки в мягкой обложке. И наоборот, когда она занималась гимнастикой или совершала пробежку на одном месте, майор еще валялся на своем диване или вел самочинные «допросы», целью которых было держать в напряжении местную публику, что, по его мнению, способствовало поддержанию авторитета российской власти. Пересеклись эти двое всего только раз, когда случилась буза и пассажиры осадили купе проводниц, требуя от них правдивой информации. Но тогда Черкизов не обратил на девушку внимания.
Зато теперь, увидев ее, майор удивился.
– Кто такая? – спросил он.
– Заводь…
– Какая еще, к черту, «заводь»?
– Это мое имя… Настя Заводь.
Майор поморщился.
– О господи! Откуда подобное недоразумение? «Заводь»!
– Это моя фамилия по отцу.
– Ты замужем?
– Нет.
– Выйдешь замуж – обязательно поменяй фамилию! – посоветовал безапелляционно майор.
– Посмотрим… – уклончиво ответила девушка, что свидетельствовало о ее твердом характере.
– Чем занималась в прежней жизни?
– Спортсменка. Лыжница.
– Это хорошо. Ты одна в купе?
– Нет. Со мной писатель… Семен Львович…
– Откуда ты знаешь, что он писатель?
– Сам сказал. Он все время пишет. Сидит и пишет. Ноутбук его дома остался. Поэтому пишет авторучкой. Книгу дописывает… Мало ест, мало пьет, без повода наружу не выходит… Боится не успеть. Говорит, это важно – закончить книгу. Я стараюсь ему не мешать.
– А что же он раньше не дописал свою книгу, если она так ему важна?
– Выпивал, говорит, часто…
– А теперь спохватился?.. – иронически заметил майор. – И о чем же он пишет?
– О жизни, о любви…
Черкизов презрительно хмыкнул.
– Кому нужна его книга? Если он не успеет ее дописать, ничего страшного не случится. Одной книжкой больше, одной меньше… Лет-то ему сколько?
– Шестьдесят…
«Не подходит…» – подумал про себя майор, прикинув, что писатель, в силу возраста, не может быть ему полезным, когда начнутся боевые действия. Слишком стар.
– Значит, так, Настя Заводь… – сказал он, обращаясь к девушке. – Скоро здесь будет неспокойно… Предстоит, можно сказать, классовая борьба с персоналом поезда… Одним словом, иди к себе в купе и закройтесь там с писателем. Никуда не выходите, пока не поступит команда… Ясно?
–Вы о чем? Какая борьба?.. – растерялась Настя. – Начальник поезда сказал, что я умерла от перитонита… Тот же Семен Львович утверждает, что нас везут в царство теней…
Черкизов строго взглянул на девушку:
– Все разговоры о «царстве теней» – провокация! Происки «либерастов», состоящих на службе у Запада! Вот мы с ними и разберемся…
Тут майор увидел идущего обратно Шнягина и шагающих за ним Костяна и Буги-Вугина. И поспешил вернуться в свое купе, чтобы встретить их там.
Когда Шнягин уходил за блатным и его соседом, он уже не моргал глазом, как прежде, а тут вновь стал моргать. Видимо, эти двое что-то сказали ему, отчего Шнягин занервничал, и это тут же отразилось тиком на его лице. Майор сразу заметил эту перемену. При других обстоятельствах он непременно устроил бы нагоняй этим двоим, но не сейчас… Сейчас ему нужны были помощники для осуществления задуманного им плана.
Когда Буги-Вугин, вошедший в купе последним, закрыл дверь и все четверо расселись на диванах, майор спросил:
– Как настрой?
– Боевой, – хрипло отозвался охранник.
Костян же, наоборот, хмуро взглянул на Черкизова.
– Знаешь, майор, если бы ты собрал нас на полчаса позже, ничего не изменилось бы, – недовольно заметил он. – У меня из-за тебя встреча с телкой сорвалась…
– Никуда твоя телка не денется, – успокоил его Черкизов. – Переспишь с нею после… – И, обнаружив, что Костян и охранник пришли с полными бутылками шампанского, что делало оружие менее маневренным, рассерженно воскликнул: – Почему не опорожнили бутылки, вашу мать?!
– Не успели… – сказал охранник. И соврал: – Оба сортира постоянно были заняты – не пробьешься…
Черкизов не стал ругаться, хотя при других обстоятельствах сделал бы это.
– Ладно, – заявил он примирительно, – вам же хуже, когда дело до драки дойдет: такую тяжесть в руках держать… Итак, наша задача…
Саморядов выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, предложил Наташе перейти в купе к Звездинцеву и Матильде. Что они и сделали.
Артист и Матильда сидели с благостными лицами за столиком и завтракали. Увидев в двери Наташу и Саморядова, оба обрадовались.
–Присоединяйтесь к нам,– сказал артист,– позавтракаем вместе… если считать в этом безвременье данную трапезу «завтраком»… Тут бутерброды, яйца, кофе… На всех хватит.
– Как вовремя! – воскликнула Наташа. – Я жутко проголодалась…
Она присела на диван возле сестры. Взяла бутерброд с ветчиной и зеленью. Звездинцев налил ей кофе в чашку.
Саморядов устроился рядом с артистом.
– Как спалось? – спросил тот.
Вместо Саморядова ответила Наташа, глаза у которой сияли. Всякий искушенный в любовных делах человек сообразил бы, что у нее была счастливая ночь.
– Я впервые здесь выспалась, и меня не мучили кошмары…
Матильда о чем-то вспомнила, и лицо ее стало озабоченным.
– Послушайте, Павел… – обратилась она к Саморядову и почему-то перешла на шепот: – Когда мы собирались ложиться спать, к нам неожиданно зашел… этот майор… Черкизов… Он искал вас и был недоволен, что вас нет на месте… Он что-то замышляет, остерегайтесь его.
– Да-да, он искал вас… – подтвердил Звездинцев.
– Чего мне его бояться? – сказал Саморядов. – Он живым портил жизнь, а я уже покойник.
– Ну их всех к лешему! – воскликнула Наташа. – Прошу вас, забудем про этого майора и всех прочих! Нам осталось ехать менее двух суток. А потом – неизвестность. Мы не знаем, что будет с нами в конце пути… Давайте говорить о нас… Вспомним то радостное, что было у каждого в жизни…
– Может, Антон Петрович что-нибудь споет? Негромко… – вдруг предложила Матильда и с нежностью взглянула на Звездинцева.
Саморядов отметил про себя этот ее взгляд, и глаза его весело заблестели.
– Нет-нет, – отказался артист. – Не могу, нет желания… А петь без желания – все равно что есть несвежую еду… Быть может, перед нашим расставанием, когда мы будем стоять у края бездны, в которой булькает смола и по краям прыгают ловкие ребята с рогами и с вилами в руках, я вам что-нибудь спою… Одну из своих любимых арий, и она станет тем самым, что придаст нам мужества в последние наши минуты…
Наташа вздохнула:
– Жаль, что с нами нет скрипки и альта. У меня руки уже соскучились по инструменту… Мы могли бы с Мати что-нибудь сыграть вам в знак прощания… И хотя наша жизнь оказалась недлинной, но в ней было немало чудесных страниц… Грех жаловаться, верно, Мати? – обратилась она к сестре.
