хлыст. За ним шли две козы, останавливались, опускали головы в траву; он тогда тоже останавливался и ждал их.
Увидев ещё издали на лесной дороге трёх незнакомых ему, чужих людей в форме, он не изменил своего ровного поступательного движения и через несколько минут подошёл к ним. Козы тоже подошли и опустили головы к траве.
– Ты лётчык, – сказал дед Курносову, глядя на его шлем и золотые крылышки на петлицах. – А вы танкiсты?
– А ты кто такой, чтобы нас спрашивать?
Он засмеялся, показывая голые розовые дёсны. Зубов у него не было.
– Пастух я. Не шпіён, не пужайцеся… Чулi, ваш Молатаў па радыё выступаў?
Они не слышали и не знали ничего об этом.
– Когда выступал? Ты сам слышал?
– Я не чуў – людзі казалі.
– Что тебе люди сказали?
– Казалi, што вайна.
Они молча стояли рядом с босым, седым, беззубым стариком, не зная, верить ему или нет. А он продолжал:
– Ізноў Бярэсце спаляць. Ну, Брэст на вашай.
– Почему снова?
– Вы, маладыя, ня ведаеце, – оживился дед. – У чатырнаццатым годзе Бярэсце спалiлi. Парахавыя склады бахнулі, шмат людзей загiнула.
– Ты видел? Был тогда там?
– У поле ішоў з козамi, дзве каровы яшчэ было. Дым сонца схаваў, днём як ноччу стала. Навокал ўсё попелам засыпана, хаты гараць. Па вулiцах жаўнеры целы збiраюць.
Старик воодушевился, рассказывая о страшном, рисуя картины, напоминавшие ему о Содоме и Гоморре в Библии, единственной книге, которую он читал; ходя с козами по полям, он молчал целыми днями, а теперь, обретя неожиданных чужаков-собеседников, разговорился.
Они молчали.
– Загуба, а не месца, – сказал дед. – Так і будзеце зямлю дзялiць… Палякi прыйшлi, забралi ў рускiх. Рускiя прыйшлi, забралi ў палякаў. Немцы прыйшлi, забралi ва ўсiх.
– Отобьём Брест скоро, дед, – сказал Курносов.
Дед из-под седых лохматых бровей внимательно посмотрел на него. Седые волосы свисали у него на уши, из-под рубашки на голую коричневую грудь вывалился тусклый крестик на бечёвке. Борода старика вдруг мелко затряслась.
– Лётчык бяз аэраплану! А танкiсты бяз танкаў! – широко раскрывая беззубый рот, смеялся он.
На опушке леса они сели в траву, Курносов раскрыл планшет на скрещённых ногах и по карте показал танкистам дорогу на Жабинку. Он сказал им, что, по рассказам солдат, туда выходит 22-я танковая дивизия; они согласились, что им туда, к своим, к танкам. А ему, Курносову, к самолётам, на аэродром – в Пружаны.
Перочинным ножом с выкидным лезвием танкист отрезал от буханки три ломтя. Рука у него была чёрная от грязи, ярко белели ногти. Сидя в траве, они ели хлеб и запивали водой из фляги, пущенной по кругу. Фляга нагрелась на солнце, вода была тёплой. И только они встали, чтобы идти дальше, как в небе раздался стремительный, быстро нарастающий звук, и с двух сторон небосвода – с запада и с востока – появились самолёты. Шесть серых неслись с запада, три серебристых с востока.
Серые летели, широко расположившись в небе, угрожающе-спокойные в своём равномерном движении вперёд; серебристые летели на них сплочённо, крыло к крылу. Очень быстро, очень коротко они прошли по небу навстречу друг другу, не меняя курса, не отворачивая; между ними оставался недлинный проём светло-голубого неба, когда раздался треск пулемётов, запульсировали вспышки огня и протянулись линии трасс. Казалось, два порядка сейчас войдут друг в друга, но тут строй тех и других распался и девять самолётов сорвались по разным траекториям в дуги, виражи, спирали и круги.
То один, то другой делал разворот и круто набирал высоту, чтобы оттуда, из бледной пустой голубизны, так же быстро и круто заскользить вниз, в хвост противнику; другие по столь же крутым траекториям с ускорением устремлялись вниз, словно старались выпасть из смертельной небесной чехарды, но в нижней точке меняли направление и с надрывным воем мотора снова набирали высоту. Частым и мелким пульсом бились вспышки пулемётов на несущихся друг на друга в лобовой атаке истребителях. Они отворачивали в последний момент, расходились один вверх, другой вниз, проскакивали друг друга и снова делали боевые развороты в разные стороны, чтобы взлететь повыше и оттуда, сверху, выбрав жертву, снова ринуться на неё. В косых лучах заходящего солнца были отчётливо видны кресты на крыльях и звёзды на крыльях.
С земли, с самого дна огромной небесной чаши, молча и неотрывно смотрели вверх два танкиста и лётчик. Танкисты видели беспорядочное, очень быстрое – глазами не уследишь – скольжение и стремление многих самолётов в воздухе вверх и вниз, они видели хаос воздушного боя, чехарду, суету под треск пулемётов, далеко разносившийся над пустыми полями. Курносов видел другое. Он видел картину боя в его совокупности, все девять машин сразу, их траектории, проложенные как по ниткам, боевые развороты то в одну, то в другую сторону, наборы высоты и заходы в хвосты; он понимал логику их движений; и когда он, выбрав глазами самолёт, следил за манёвром краснозвёздного истребителя, мускулы у него на правой руке и в плечевом поясе напрягались, словно он сам сейчас был в узкой кабине и испытывал перегрузку, которая вдавливала его в спинку кресла; он был внизу, на земле, но зрением прирождённого лётчика видел уходящие от него хвосты с крестами и проносящиеся мимо серые крылья.
Эти несколько минут бешеного кружения самолётов над его головой показались ему очень долгими; и в этом вязком времени и выцветшем белом небе один серебристый с красными звёздами вдруг вспыхнул ярким маленьким огнём на крыле и по пологой траектории, наращивая скорость, устремился вниз. Сердце у Курносова дрогнуло, он до боли закусил губу и так, с закушенной губой, смотрел на стремительное неостановимое падение Яка, который исчез за лесом, и тут же оттуда послышался глухой и тяжёлый звук удара и над деревьями встал столб чёрного дыма и огня.
В это же самое время собачья сцепка и чехарда в небе вдруг распались, серые ушли выше и снова встали в строй, но один задержался и остался на малой высоте. Низко, прямо над тремя людьми, стоявшими с закинутыми назад головами, его с оглушительным воем мотора нагнал серебристый. Тяжело, неловко серый с жёлтым носом и белой цифрой 6 на фюзеляже потянул вверх, но Як был легче и быстрее, он легко скользил по воздушной горке, не теряя скорости. Пристроившись немцу в хвост, Як бил его в упор, дырявил его фюзеляж и крылья, но немец не падал, и тогда в тот момент, когда два самолёта мчались один за другим по прямой, как связанные нитью, серебристый вдруг ещё больше прибавил скорость и сверху и сзади налетел на хвост «мессершмитта».
В голубом небе возник огненный шар, быстро падали
