Какая-то дикая сила была в теле Киры. Ян едва был способен ее сдерживать. Страх прошел по нему как разряд и сменился раздражением. Будто все это был разговор и Ян пытался вставить слово, а Кира трещала без умолку об одном и том же, одном и том же, том — одном — же — об. Он чувствовал жар ее шеи на своих губах. Через минуту ее плечи ослабли, и нож упал. Голова Киры мокла и теплела на груди Яна. Кира ничего не говорила. Ян что-то повторял. Он сам не знал что.
Кира уснула. Ян тоже лег, но встал через несколько минут. Он не мог здесь оставаться. Ему мерещилась смерть. Он достал табличку из-под мангала в багажнике и пошел в центр.
Температура упала. Ветер все так же дул с моря — он всегда дул с моря, но теперь был ледяным. Видеть пальмы и дрожать от холода. Что-то не так с этим миром. Что-то серьезно не так. Покапал дождь. Не совсем дождь. Больше как плевок. Ян вытер его с лица.
Впереди шла женщина с двумя детьми. Их одежда потемнела от сырости, и мальчик упал трижды, пока Ян за ними наблюдал. Женщина поднимала мальчика за плечо, говорила что-то гневное и шлепала по попе. Он кричал, плакал, останавливался, а женщина с дочкой продолжали идти, не оглядываясь. Мальчик бежал за ними, снова спотыкался и падал. Это было уже почти в центре. Ян поднял табличку, чтобы женщина ее увидела, и только тогда осознал, что не взял с собой фотоаппарат.
Рядом была остановка, и Ян зашел под крышу. Дождь полил с новой силой. Дорогу затянуло водяной пленкой, и от каждой капли расходились круги. Скамейка на остановке была грязной, внутри пахло мочой. Ян положил картонную табличку у входа и сел.
По пустым улицам ездили машины, но людей почти не было. Те, кто проходил мимо, держали над головой пакеты и сумки. Только одна женщина шла под зонтом и смотрела на все как единственный человек, который взял с собой зонт. Яну хотелось окатить ее из лужи. Потом ему не хотелось даже этого. Он вышел под дождь и ждал, когда растворится.
Подъехал автобус, и открылась дверца. Ян определил это по звуку — он стоял с закрытыми глазами. Он не распахнул их, чтобы проверить, потому что это тоже ничего не значило. Прав он или нет. Кому какое дело. Пахло выхлопными газами, которые надувало прямо на Яна. Его тошнило. Он достал из кармана куртки флягу и глотнул виски.
— Эй! — крикнул кто-то. — Едешь? Нет?
Жидкость обожгла горло и потекла внутрь, и все, к чему она прикасалась, вспыхивало в приятной немоте. Автобус посигналил несколько раз. Ян открыл глаза. Он стоял прямо напротив открытой дверцы, и изнутри на него смотрел раздраженный водитель. Ян зашел внутрь. Ему показалось, что это сделает водителя счастливым.
5
Комната, вероятно, была больше, чем Ян осознавал. Либо так, либо она заканчивалась чуть дальше кончиков его пальцев, прямо посреди плоского мужчины на другой стороне хлипкого столика, что сделало бы это заведение самым крохотным баром на свете.
— Скажите, есть вы или нет вас в Книге рекордов Гиннесса? — спросил Ян, кажется, уже не в первый раз.
— Светлое или темное, — ответил женский голос. — Еще раз говорю, есть только светлое или темное.
Напротив него сидел мужчина, и выглядел он как худшее, что может приключиться с живым существом. Он пил херес, водку, коньяк торопливо, тревожно, как будто в его горле был ком, который никак не мог пройти, и мужчина пытался его залить, размягчить, протолкнуть внутрь. Глаза мужчины были пустыми. Когда он слышал что-то, они сжимались в тоске, и снова все пропадало.
— Вы можете выключить музыку? — спросил Ян.
— Что?
— Музыку. Можете ее выключить? Или включить другую песню?
Сколько Ян здесь был, играл один и тот же трек. Одна и та же мелодия в разных ремиксах. «Вечно молодой».
— Надо найти другую работу. Это уже невозможно.
Мужчина покачивался в такт и беззвучно подпевал. Ян вспомнил, что этот самый мужик и подходил к музыкальному автомату, тыкал в сенсорный экран, а потом хлопал сбоку, как по телевизору с антенной.
— Эй, здоро́во, — сказал Ян.
— Здоро́во.
— Как сам?
— Как сам? — ответил мужчина.
А ведь Ян думал, что он нормальный мужик. Просто не задался день. Они выпили еще по стопке, взяли по блюдцу орешков и стали друг в друга кидаться. Ян несколько раз попал ему прямо в лоб.
— Ну-ка хватит, — сказала женщина, и Ян с мужиком подняли руки.
Они молча смотрели друг на друга. Что-то темное было в этом взгляде. Не злоба, не опьянение. Что-то под этим. И дело даже не в том, что мужчина глядел так, будто больше всего в жизни хотел убить Яна. Не само желание убийства, а то, как он хотел это сделать. Ян не видел, но чувствовал это желание в теле. Абсолютный дикарь. Его лицо было лицом человека, которого свели с ума все эти смыслы. Тот факт, что их можно придумать. Любая вещь может обрести смысл. И любая вещь может его утратить. Что угодно. Семья. Жизнь. Швабра. Найди десять человек, которые считают швабру высшим предназначением человеческой жизни, и это станет правдой. Правды нет в природе. Это не дерево и не камень. Это договор. Ян видел отчаяние в глазах мужика. Ничего не имело смысла. Все врали. И вот он был тут в поисках выхода. Он не убегал от реальности. Он пришел сюда сжечь все пустое, всю эту мишуру в себе. Что-то детское проскочило в его глазах. Любопытство. Он хотел посмотреть, есть ли за всем этим мусором что-то еще. Что-то настоящее. Ян взял еще стопку и снова чокнулся с дикарем. Он понял его теперь. И дикарь понял, что он его понял. Они потянулись друг к другу пожать руки, и только Ян прикоснулся к его пальцам, как мужчина пошатнулся, трещина пошла по его лицу и груди, и еще одна, и еще одна, и все обрушилось. Ян смотрел на желтую стену. Его кисть была в крови.
— Так, — сказала женщина. — Все. Иди отсюда. Иначе полицию вызову. Я серьезно.
— Вы это видели?
— Почему они все его так любят?
— Кого?
Женщина вышла из-за прилавка с ведром, села на корточки и стала скидывать в него осколки зеркала.
— Извините, — сказал Ян.
— Иди отсюда, дорогой. Иди. Испорти кому-нибудь еще вечер.
Можно было подумать, что, выйдя из
