рынке и сдает их торговцам, ему они платят за размещение.
– Мне нужна фамилия Судоро… И хорошо бы узнать, жив ли он до сих пор.
– Таким образом мы сразу выясним фамилию Бланш.
– Правильно рассуждаешь. На улице Фреден я ничего полезного не нашла.
– Колетт могла спрятать документы, адресованные ей письма, официальную корреспонденцию, да мало ли что еще. Ничего не нашлось.
– Может, что-нибудь обнаружится в гробу. Колетт вполне могла до такого додуматься.
Я не знаю, что на это сказать. Откуда у Натали такие идеи?
Журналистка улыбается:
– Не смотри на меня так. Знала бы ты, что находят в гробах, с ума бы сошла от изумления.
– Откуда такие сведения?
– Лучший друг моего отца тридцать лет был могильщиком на гёньонском кладбище. Я слышала от него массу потрясающих историй, особенно об эксгумациях.
– Мне это в голову не пришло. Когда мама умерла, я ничего не положила в гроб. Скрипку отдала Ане, а личные вещи – разным ассоциациям. Себе оставила только флакон духов, ее шарфы и семейные фотографии. А что находят-то?
– Виниловые пластинки, драгоценности, книги, фото- графии, письма, бумажники, конфеты, сигареты, спички, брелоки.
– …
– Как насчет разрешения на эксгумацию?
– Придется звонить Сирилу Рампену: Колетт хотела, чтобы ее кремировали… Если это Бланш, я бы с радостью отказалась от операции «Опознай останки»!
– У тебя не будет выбора, Аньес.
– Адель говорит, нельзя тревожить мертвых. Думаю, она права.
– Согласна. Но прокурор потребует идентификации. Захочет выяснить обстоятельства смерти. Происшествие ведь из ряда вон выходящее.
– Еще как выходящее…
Я перевожу взгляд на пустую чашку Льеса и крошечную кучку сахара, которую он собрал со стола.
– Ты говорила, что поехала в Канны, когда умер Шарпей.
– Да, столкнулась с заговором молчания. Никто не хочет об этом говорить. Человек слышит фамилию и замыкается. Наглухо. Лично я убеждена, что он натворил много плохого. И некоторые знали. Многие свидетельства подтверждают, что мерзавец был педофилом, но нет фамилии ни одной жертвы. Помимо Льеса есть единственный свидетель…
– Кто?
– Приятель моего брата, он на десять лет старше. Шарпей, скорее всего, его не тронул, но попросил спустить трусы. Не знаю, подчинился он или нет. Я думаю, что да, но сорок лет спустя, по телефону, он ни за что бы не признался. Хотя признаются не жертвы, а злоумышленники…
Тысячи мурашек промаршировали по моему позвоночнику.
Натали продолжает:
– Можно было бы разместить в газете обращение к потенциальным свидетелям… но, поскольку хищник сдох… И потом, вызывая их на откровенность, я не имею права раскрыть его личность.
– А сама что думаешь?
– Я? Думаю, те, кто знал или подозревал, что этот мутный человек представляет опасность для детей, навсегда прикованы к постели или уже умерли. Тем не менее нужно громко заявить: это имело место. Случается, дела заново открывают через пятьдесят и даже через сто лет.
– Считаешь, он мог убить?
– Прикоснулся к ребенку – убил частичку души. В Каннах он жил в огромном голубом доме на берегу моря. Старый растлитель поселился в раю. На последнем этаже. Знаешь почему?
– Нет.
– Из-за вида. Не того, о котором ты подумала.
Она делает глубокий вдох, как будто собирается нырнуть. Мы по-прежнему в «Маленьком баре». Не могу сосчитать выпитые литры кофе и воды. Натали делает глоток – «Никогда не пей воду из-под крана, она отравлена, сама знаешь, Аньес!» – ставит стакан и сжимает пальцы в кулаки, как будто хочет вонзить ногти в кожу.
– Он всегда носил на шее маленький бинокль и то и дело подносил его к глазам.
– Бинокль?
– Чтобы наблюдать за маленькими мальчиками на пляже.
34
1960
Мохтар сидит на скамье перед церковью. Он слушает, но предпочитает оставаться на пороге. Каждое утро они с отцом Обри пьют кофе на площади де Форж, но он никогда не заходит к священнику «на работу». Так происходит уже четыре воскресенья подряд. Мохтар считает недели воскресеньями. Семь воскресений Жан живет с ними, четыре воскресенья назад кюре попросил мальчика сыграть на органе какое-нибудь произведение Баха («любое, по твоему выбору») после проповеди.
Впервые отец Обри услышал орган из своего дома, когда нарезал для супа лук-порей. Он решил, что свершилось чудо, Божественное вмешательство. Это было в шесть вечера в понедельник, а мадам Фейе никогда не играла в такой час. Священник ринулся в церковь, помчался вверх по лестнице, перескакивая через ступеньку, и увидел совсем юного мальчика. Погруженного в себя. В состоянии экстаза. Колетт предупредила отца Обри, но он забыл, что ребенок придет играть гаммы. Мадам Фейе, органистка с 1937 года, стояла рядом. Она повернулась к кюре, воздела руки к небу и шепнула ему на ухо: «С ним мне не состязаться!»
Мохтар слушает музыку Жана. Этот мальчик, наверное, джинн, сверхъестественное существо, пришедшее в наш мир, чтобы дарить ему красоту. Утешать и лечить души живых. Колетт держится рядом с Блэзом. Его родители сидят в первом ряду, на своих личных местах, принадлежащих семейству Сенешаль больше века.
Блэз смотрит на затылок матери. Кажется, Эжени молится. О чем? За кого? Чего она ждет от жизни?
После поездки в Лион маркиза выглядит ужасно несчастной. А как ей быть счастливой рядом с тупым мужем-самодуром? Что говорит себе Эжени, слушая Жана, играющего так, словно его искусству тысяча лет? Блэз мог бы возгордиться – как-никак, он был его первым учителем, – но ему это и в голову не приходит. Жан родился музыкантом, а он, Блэз, всего лишь научил его читать ноты.
Маркиза вышла из добровольного заточения, после того как Жан отправился с Колетт в сапожную мастерскую. Она снова садится за стол с маркизом и как ни в чем не бывало обращается к Жоржетте (словно забыла о ее предательстве!), а та лишилась помощи Колетт в приготовлении воскресного обеда.
Ради сохранения мира Колетт передает матери конверт с деньгами через Блэза, а он вручает его служанке родителей. Покой покупается, и это верное решение, поскольку мать имеет все права на сына и может забрать его от Мохтара, если разозлится.
Когда прихожане покидают церковь, Жан играет последние ноты хорала «Славься Господи на небесах». Колетт выходит первой, Блэз следует за ней. Она замечает Мохтара с кепкой в руках и направляется к нему, сияя улыбкой.
– Правда, он играет все лучше и лучше?
– Да, дочка, твой брат большой молодец.
По глазам девочки Мохтар понимает, как она гордится Жаном.
– Какую музыку исполняют в ваших церквях? – спрашивает она.
– В мечетях не звучит музыка. Мы молимся в тишине.
– В тишине?
– Да.
– Все
