время побега можешь, не рассчитав силы, утонуть в реке, которую переплываешь, тебя может подстрелить охранник в то время, когда ты перелезаешь через забор, утопнуть в болоте и т. д. То есть я всегда бежал, потому что бежал, но никогда не по тому, что была причина. Кто бывал в тюрьме, тот познал искусство уменьшаться соответственно выходу на волю. Заключенный так же неизменно приходит к попытке бегства, как больной к круизу, который исцеляет его или губит. Исчезновение — это выздоровление. А на что только не решаются, только бы выздороветь.
Естественно, я ставил на место терпилы себя и прикидывал, как бы я поступил на его месте. Первое, что приходило на ум: мои люди приезжали, трое, не меньше, ставили машину в укромном месте и один оставался на месте, а двое других каждый день, переодевшись в разное тряпье, следили бы за мной. Вариант вроде имел право на существование, но что-то на мой взгляд было в нем не так. Чуть позже стало ясно, что именно.
Как читатель уже конечно догадался, перебрав все реальные и нереальные выходы из создавшегося положения, я избрал единственно правильный, по моему мнению, путь — это побег. Как только решение было принято, я стал искать в первую очередь подходящую одежду. Не мог же я в больничной робе показаться в Париже или даже в его предместье. Правда на голове у меня была спортивная шапочка не помню где приобретенная. Был также пуловер, тоже не пойми чей, но симпатичный. Все остальные шмотки не знаю куда делись. В психушку меня привезли в каких-то брюках не по размеру, пуловере на голое тело и в туфлях, единственной вещи, которая была моей.
Пару дней мне хватило для того, чтобы обойти несколько корпусов этого огромного комплекса и без проблем утащить у больного люда все то, в чем не стыдясь я мог бы появиться на улице. Джинсами и коротенькой кожаной курточкой я обмотался в талии. Благо я сильно похудел, да и халат был широкий и вместительный. Погода была хоть и холодной, но не такой как у нас в России в это время года, поэтому этот прикид меня более чем устраивал на время. Оставалось найти копейку, но об этом я не парился вообще. Мне достаточно было зайти в какой-нибудь магазин, пошоркаться[114] на ж/д станции или на автовокзале, или на худой конец столкнуться с кем-нибудь на улице «нечаянно» и еврики сами прилипли бы к лапе[115]. Но и с этим мне фартануло не отходя от кассы[116].
Как-то перед тем как выйти на улицу, я замешкался в фойе больницы на первом этаже, ища что-то в своем пакете, где лежали карандаши, альбом, ластик и что-то там еще, а в действительности наблюдая таким образом за окружающими (этот номер я проделывал каждый раз перед тем как выйти на улицу). Я увидел в окне фраера, который остановился в нескольких метрах от дверей, держа в руках портмоне и ковырялся в нем. Купюры я не видел, но в какой карман он занозил лопатник[117], усек на раз-два. Тронулись к двери мы «случайно» одновременно и в дверном проеме «нечаянно столкнулись». В результате его лопатник перекачивал в карман моего халата. Стараясь никому не бросаться в глаза, я заковылял прочь, зайдя за здание, чуть углубившись в лесок, который окружал все вокруг, скинул кожу, забрал одно лишь лавэ[118] и спокойно вернулся к себе в палату.
Я прекрасно понимал, что меня никто не будет щимить[119] до тех пор, пока я не доберусь до Парижа, точнее, до того места, где я уже буду не нужен и меня можно будет убрать. Поэтому я очень аккуратно искал лазейку для побега. Ведь терпила прекрасно знал, что никакой я не дурак, поэтому постарался определить меня именно в такое заведение откуда можно было сбежать, а потом вести меня во время побега. Знал он и то, что я постараюсь опередить его и каким-то образом рвануть когти, не посадив себе на хвост его людей.
Но вот чего он не знал точно, так это моих воровских способностей и актерского таланта перевоплощения.
Конечно же он мог поступить намного проще. Упрятать меня в какое-нибудь укромное место и пытать до тех пор, пока я не выдам ему подельников. Но, как я полагал, раз мусора раскопали информацию о том, что в далеком 1974 году я находился в институте Сербского, значит они знали и о том, через что я прошел прежде чем меня приговорили к расстрелу. А то, о чем знали полицейские, знал и терпила, так что он прекрасно понимал, что пытать меня было бесполезно. Я слаб и умер бы быстро, но, естественно, никого бы не сдал.
День мой проходил за распарываньем и шитьем подушки, рисованием и небольшими прогулками по территории комплекса, иногда и вне его. Ночью же я почти не спал, думал, анализировал и ждал. Ждал, когда проснется масть и направит меня в нужное русло. Конечно же я мог ее и не дождаться, но все же. Я фаталист по природе. И я не ошибся, зная, что масть не советская власть[120]. Фортуна — женщина, и, хотя ее почитают слепой, все же она, стоя на своем колесе, кое-когда отмечает среди толпы избранных ею людей, надо только вовремя попасться ей на глаза, при этом быть решительным и дерзким в своих действиях.
Околачиваясь почти все дневное время на территории, я обратил внимание на грузовые фургоны марки РЕНО, наподобие наших бортовых КАМАЗов, которые с утра подъезжали к хирургическому корпусу и загружались огромными, черными целлофановыми пакетами. А вечером приезжали другие машины, я понял это по номерам и выгружали такие же пакеты. Подходить к этому месту было стремно, хвост, на раз-два мог просчитать мои мысли и тогда, шанс на то, что я сорвусь, а возможно, что это был именно мой шанс, был бы потерян.
В неделю приезжало несколько машин с утра и столько же вечером, поэтому я специально пропустил первую и спокойно вошел в здание психушки где лежал. Прошел в конец коридора и, хоть еще и прихрамывал, да с палочкой, тем не менее взбежал на последний этаж, откуда погрузка была видна
