когда он тебя ласкал?
Чанг отвернулась. До чего отвратительные вещи говорит Хан! А она‐то считала подругу чистой. И доверяла ей.
– Ты не дала ему делать с тобой все, что он захочет? – ахнула Хан. – Ну… надеюсь, он все же заплатил тебе. Я так понимаю, у тебя никогда не было парня, но скоро ласки тебе понравятся. Понимаешь… мужчины тоже умеют доставить нам удовольствие.
– Хан, прошу тебя…
– Слушай, я просто честна с тобой. Пора тебе понять, что солдаты не только выпить хотят. Их интересует наше тело. Чем счастливее мы их делаем, тем больше они платят.
Чанг сердито посмотрела на Хан.
– Я не шлюха. И не хочу ею становиться.
Та сбавила шаг, открыла рот, и Чанг подумала, что сейчас оттуда польются злые слова. Но подруга, глядя в землю, покачала головой. Между ними воцарилось натянутое молчание. Потом Хан испустила глубокий вздох и подняла взгляд.
– Можешь называть меня шлюхой, Чанг, но я горжусь тем, что делаю для своей семьи. А эти американские военные приехали сюда, чтобы защитить нас от дикарей-коммунистов. Хочешь верь, хочешь нет, но мне нравится доставлять им радость. Так что давай, зови меня как угодно. – И она ускорила шаг, чтобы догнать остальных девушек.
* * *
Чанг лежала на полу поверх циновки из осоки, и все тело у нее ныло. Рядом посапывала Кюинь. Чанг закрыла глаза, но в мозгу вновь и вновь проносились образы: вот плачет усатый военный, вот стонет высокий, вот Тина называет ее младшую сестру уродливой, как свинья, вот Хан стоит на улице, ссутулив плечи. Девушке представлялось, как лежит в постели исхудавший отец, как мать гнет спину на рисовом поле, как кредиторы врываются в дом и забирают все самое ценное. Как мертвые тела валяются вдоль деревенской улицы после отчаянного боя между частями вьетконговцев и республиканской армии, как ясным воскресным деньком висит на тамариндовом дереве труп подозреваемого в пособничестве людям Хо Ши Мина. Эти картины стояли перед глазами, заполняли мозг, и в груди разливалась боль. Чанг села, тяжело дыша и обхватив себя руками.
Нужно успокоиться. Она глубоко вдохнула, наполняя легкие воздухом, а потом медленно выдохнула. Когда она проделала это несколько раз, сердце перестало частить. Чанг уставилась на балкон. Чтобы было не так жарко, дверь туда была открыта, и звуки ночного Сайгона проникали в комнату. Плач ребенка, голос матери, напевающий колыбельную. Собачий лай. Петушиное кукареканье. Шуршание шин промчавшегося по улице велосипеда, тихий звонок велорикши. Чьи‐то быстрые шаги; возможно, это прошел мимо уличный торговец. Гул самолетов с авиабазы. Гудок поезда, который быстро поглотила тьма.
В глубине комнаты раздался шорох. Чанг обернулась. С кровати слева от нее поднялась какая‐то тень и направилась к балкону. Чанг последовала за ней, стараясь не разбудить Кюинь. Небо снаружи все еще горело от осветительных снарядов, которые взрывались и зависали в воздухе на несколько минут. Мать пришла бы в восторг, увидев сразу столько красивых огоньков. А из их белых парашютиков она сшила бы наволочки и приспособила бы алюминиевые патроны под хранение нужных мелочей.
Балкон был узкий, прохладный, едва освещенный стоящим в нескольких метрах от дома уличным фонарем. У находившейся там девушки перед лицом мерцала красная точка.
– Не знала, что ты куришь, – прошептала Чанг.
Хан обернулась.
– Не спится?
Чанг покачала головой.
– Прости, что сказала это слово… Ты знаешь какое.
– Правильное слово. Я такая и есть. Шлюха. – Подруга затянулась, выдохнула дым.
– Можно попробовать? – спросила Чанг.
– Зачем? Это вредно, – ответила Хан, но протянула ей сигарету.
Чанг попыталась скопировать ее движения, но, когда вдохнула, горечь наполнила рот и горло. Девушка закашлялась и чуть не подавилась, а подруга со смехом похлопала ее по спине.
– Все нормально?
Чанг кивнула. В глазах у нее стояли слезы. Держа сигарету между пальцев, она уставилась на красную точку.
– Хан, я благодарна, что ты помогаешь нам зарабатывать. Просто я не ожидала ничего такого. Ты говорила, нужно будет только пить сайгонский чай. Я ухватилась за твои слова, из-за них мы с сестрой и решили взяться за эту работу.
– А ты приехала бы сюда, если бы я все тебе рассказала? Ну вернешься ты домой, и что? Всю жизнь будешь на рисовом поле горбатиться? – Хан выхватила у подруги сигарету и затянулась, отчего красная точка стала ярче. – Я поставила на карту свою работу ради того, чтобы привезти вас с Кюинь в бар. – Она выпустила клуб дыма. – Но если хочешь завязать, просто поезжай домой. Прямо с утра и отправляйся.
Чанг сглотнула. Вдобавок к деньгам в конверте, которые она оставила матери, ей пришлось одолжить у Хан некоторую сумму на автобусные билеты, рикшу и вчерашний ужин – тарелку супа с лапшой на тротуаре перед баром.
– Мы с Кюинь посчитали заработки. Получилось хорошо, но нам понадобится еще неделя, чтобы вернуть тебе долг.
– Знаешь, в школе ты училась гораздо лучше меня, – заметила Хан, качая головой. – Ты очень старалась, и я всегда думала, что ты сможешь выбиться в люди.
Чанг потянулась к сигарете. Вторая затяжка показалась уже не такой горькой.
– Если у меня будут деньги, – она снова закашлялась, – я смогу учиться дальше и осуществить свою мечту.
– А ты хочешь учиться?
– Конечно. Я по-прежнему надеюсь стать врачом. – Чанг закрыла глаза. Врачи спасли жизнь ее отцу, но они могли бы сделать и больше: поставить его на ноги, не говоря уже о том, чтобы вылечить от незримых ран, оставшихся в душе. Она повернулась к Хан: – Я сыта по горло бедностью, осаждающими нас кредиторами и тем, что вечно не хватает еды. – Она устремила взгляд к горизонту. Если вернуться домой, ее будущее окажется похоронено в грязи рисового поля. – Я думаю… думаю, что, наверное, должна попытаться. Если все пойдет хорошо, я, может, и справлюсь. А когда война окончится, смогу поступить в мединститут.
– Хороший план, Чанг… или называть тебя Ким?
– Ким существует только в баре. – Чанг провела пальцами по металлическим перилам. – Мне нужно зарабатывать. Научишь?
– Ого! Всего пару минут назад ты собиралась уехать. – Подруга проводила глазами аэроплан, промчавшийся у них над головами.
– Знаю, но даже если я уеду, Кюинь останется тут. Как говорится, когда бросаешь копье, иди за ним следом.
– А не будешь потом меня винить?
– Думаю, я скорее пожалею, если сейчас хотя бы не попытаюсь.
Хан тряхнула головой.
– Ну ладно… Я уже говорила, большинство солдат гонятся за удовольствием. Подскажу тебе кое-что. Если американец спрашивает, цела ли твоя вишенка, он хочет знать, девственница ли ты. В таких случаях нужно изображать застенчивость, закрыть лицо руками и
