Сказано же: «ни секунды простоя». Значит, Севастьянов где-то поблизости. — Я немедленно вскочил с табурета. — Быстро! Из квартиры на улицу!
— Как на улицу? — обиделся Шкипидаров. — Мы же договорились: до завтра останемся у меня.
— Так в записке. — Я ткнул пальцем в бумагу. — Видишь, «улицу» перед «звериным оскалом»?
— Чушь все это, дурацкая чья-то шутка. — Шкипидаров не желал видеть факты. — Почему мы должны этому верить?
— Я вот верю, — сказал Щелчков. — Вывод правильный: пора уходить. Какое-то у меня нехорошее ощущение, что в квартире, кроме нас, кто-то есть.
И словно в подтверждение его слов, из коридора донесся тихий протяжный звук — похоже, где-то открылась форточка.
Я сгреб со стола нашу лестничную находку, носок с газетой убрал в карман, а шляпу надел на голову, чтобы были свободны руки. Проходя мимо двери Чокнутой, мы услышали легонькое поскрипывание. Будто кто-то стоял за дверью, переминаясь на скрипучем паркете. Мы уже выходили на лестницу, когда поскрипывание сменилось покашливанием. Мы не стали ждать продолжения, заперли наружную дверь и ссыпались по ступенькам вниз.
Глава двадцатая
ЗВЕРИНЫЙ ОСКАЛ, НАРОДНАЯ ТРОПА И ТАК ДАЛЕЕ
Первое, что нас ожидало, когда мы оказались на улице, был звериный оскал. Принадлежал он нашей старой приятельнице собаке Вовке, сторожихе с дяди Колиной автобазы. Она приветливо махала хвостом и скалилась собачьей улыбкой. Вовка держала в зубах деревянную подставку для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста.
— Вот вам и «звериный оскал», и «народная тропа», как заказывали. Пушкин, стихотворение «Памятник», строчка вторая сверху. И деревяшечка уж больно знакомая. Помнишь, тогда на рынке? Ну-ка, ну-ка!
Щелчков потянулся за деревянным Пушкиным, но Вовка отбежала на метр и подставку не отдала.
— Вовка, — спросил я псину, — скажи честно, где ты ее взяла?
Вовка ничего не ответила, а выбежала на пустынную улицу и потрусила в сторону автобазы, то и дело оглядываясь на нас. Остановившись у ворот базы, она лапой постучала в ворота, и те со скрипом и грохотом приоткрылись. Из щели выглянула лохматая голова, принадлежавшая Лёшке Шашечкину. Он, ни слова не говоря, пропустил нас внутрь, задвинул на воротах засов и сразу же куда-то пропал.
Вовка и деревянный Пушкин тенью стлались между спящих машин. Мы покорно шли куда-то за ними. Добежав до нашей штабной машины, Вовка юркнула в темноту под кузов, потом высунула оттуда морду и три раза негромко тявкнула. Пушкина в ее зубах уже не было.
Мы стояли и не знали, что делать. По-собачьи мы не очень-то понимали. Вовка, видя наше недоуменье, снова гавкнула и снова три раза: один — длинно и два — короче.
Первым догадался Щелчков.
— Это SOS, — сказал он уверенно. — Значит, кто-то зовет на помощь.
— Сомневаюсь, — ответил я. — SOS обычно подают с кораблей, когда они терпят бедствие. А какие же там море и корабли? — Я ткнул пальцем в ободок люка, что виднелся из-под Вовкиного хвоста. — Там же просто городская канализация.
— Ну, во-первых, там не просто канализация. Помнишь, что рассказывал дядя Коля? Во-вторых, когда кто-нибудь терпит бедствие, не рассуждают, а приходят на помощь.
Щелчков первый полез под кузов, за ним — я, за мной — Шкипидаров. Крышка люка была сдвинута в сторону, видно, кто-то постарался заранее.
— Где же Пушкин? — поинтересовался Щелчков.
Вовка лапой показала на люк; это значило — Пушкин там.
Как ни странно, в глубине подземелья чуть подрагивал мутный свет. Густо пахло, как в подвале, грибами и прогорклой, перепрелой землей. На бетонной стене колодца были крепкие железные скобы. Вот по ним-то, как по ступенькам лестницы, мы и начали наш поход под землю.
Спуск был не особо тяжелым. Когда мы оказались внизу, первое, что увидели под ногами, был утерянный деревянный Пушкин. Подбородок Александра Сергеевича указывал на неширокую арку в ноздреватой степе напротив, за которой начинался туннель. Коридор, уходящий вдаль, был обложен оплетенными трубами и обвешан разноцветными кабелями. Он тянулся неизвестно куда и освещался полусонными лампочками. Мы шли и то и дело прислушивались — помня про подземные голоса, про которые рассказывал дядя Коля. Но пока голосов не слышали.
Прошло, наверное, с четверть часа, и на каком-то из бессчетных шагов коридор разделился натрое.
— Что теперь? — спросил Шкипидаров, недоверчиво заглядывая в проходы. В них жила одна темнота, только в левом, как бельмо на глазу, чуть виднелось в глубине подземелья слабенькое пятнышко света.
Щелчков громко чертыхнулся, споткнувшись. Потом нагнулся и нашарил внизу пластиковую пробку из-под шампанского. Он поднял ее, понюхал зачем-то и уверенно сказал:
— Нам налево.
Я пожал плечами, не понимая.
— Помнишь рынок? — подсказал мне Щелчков. — Что лежало на газете у старика?
И сейчас же кинопроектор памяти вывел на экране картинку: заводная курочка-ряба, лампочка для штопки носков, эта самая подставка для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста... И — ну как же! — горка пластиковых пробок из-под шампанского, чтобы не царапать паркет.
— Пушкин, а теперь эта пробка! Кто-то нам подсказывает дорогу!
Щелчков хмыкнул на мое восклицание, и мы двинулись в коридор налево.
Вторую в точности такую же пробку мы обнаружили на следующей развилке. Мы решили эту пробку не трогать, а оставить там, где нашли. Если будем возвращаться обратно, пусть она послужит, как веха.
Дорога начинала петлять, и обстановка постепенно менялась. Давно исчезли трубы и кабели, зато все чаще в стенах темнели ниши со ступенями и металлическими дверьми. Что скрывалось за их серым металлом, было ведомо одним подземным богам.
Мы порядком подустали и нервничали, непривычные к таким приключениям. К тому же сильно хотелось есть.
— Тихо! — прошептал вдруг Щелчков, проходя мимо пятна на стене, и схватил за шиворот Шкипидарова, чтобы тот молчал и не дергался.
Мы затихли и прислушались к тишине. И очень скоро, сперва неясные, по постепенно делающиеся все четче, услышали из-за стены голоса.
Пятно оказалось нишей — неглубокой и со ступенями из металла. Ступени изгибались винтом и по кривой уходили вверх. Звуки доносились оттуда — с лестницы или площадки за ней. Голосов было, вроде, несколько, но о чем там, наверху, говорили, из туннеля было не разобрать. Кажется, там о чем-то спорили и, похоже, довольно бурно.
Я кивнул головой в проем. Щелчков сделал мне ответный кивок, и мы молча двинулись вверх по лестнице. Шкипидарова брать не стали, а
